Когда запоют снегири

Радуйся любому пустяку; что мама рядом, что все, кто бы ни появился в доме, с открытой улыбкой, стремятся поиграть с тобой, да так, чтобы тебе обязательно стало весело, или даже очень смешно, – размышляла Александра. Что ждет тебя впереди, доченька моя? Не знаешь, да и я этого не знаю, и папка твой не знает, и нет того человека, который бы мог предугадать, что с тобой, да и с ним самим будет потом. Ничего, бог даст, дождемся мы с тобой папку, вот тогда заживем. Правда, вот, на кой я ему такая, культя? Но это уж потом, как-нибудь да разрешится, главное, чтобы вернулся он, хоть каким, лучше бы конечно здоровым, но лишь бы вернулся.

Тебе, с ним хорошо будет, уж во всяком случае, на много лучше, чем со мной. С меня, какой теперь толк, сама беспомощная, хуже дитя малого. Он же, в тебе души ни чает, а как иначе, ты ведь у нас долгожданная, – вновь повторила она будто заученные еженощные мысли, ощутив в этот момент легкий озноб, распространяющийся по всему телу. Так бывало с ней три предыдущие ночи подряд. Но, тогда, лихорадка наступала под утро, во сне, который начинал, вдруг, чередоваться с тяжким бредовым состоянием. В бреду, какие-то яркие, очень солнечные сцены, мгновенно сменялись необъяснимо мрачными кошмарами, вгоняющими в сковывающий и разум, и тело, ужас. То грезился ей сенокос. Там она, совсем еще маленькой девочкой, залихватски скачет, между только что, выложенными копнами, наперегонки со своими младшими сестренками, которые почему-то выглядят совсем уже взрослыми, как сейчас. А сестры дразнят ее, – дылда, дылда, не можешь обогнать нас на своих длинных ногах, – и заливаются безудержным смехом. Вдруг, налетает сильный, порывистый ветер, и уносит за собой сорванные с места, клочки сена, а вместе с ними и всю ее родню. С небес спускаются, иссини черные тучи, тут же превращающиеся в отвратительное, мохнатое чудовище, вселяющее в душу непреодолимый страх. Чудовище окутывает со всех сторон, будто поглощая свою жертву в собственную утробу, где царит полнейший мрак. Становится невыносимо жарко. Александра, накрепко сдавленная, словно гигантскими тисками, с жадностью, заглатывает воздух, которого, как ей кажется, вовсе нет. В полной тишине слышит собственное учащенное сердцебиение, через которое, до ее слуха начинает доноситься звук от чужого выдоха. Страх многократно усиливается, но по мере приближения звука, в нем возникают, знакомые, а после и очень родные нотки. Так дышит Петр.