Очерки. Том первый

Когда стали вызывать сельчан на допросы, многие вспомнили такое, что не приведи Господь. Что ещё по зиме двух заезжих крестьян в трактире они избили чуть не до полусмерти. И что колхозника Олимпиева хотели сбросить в реку, да испугались его жены, которая подняла крик. И везде при этом фигурировал Спиридон Манаев, причём, не как непосредственный участник, а как подстрекатель и свидетель во всех этих неблаговидных поступках братьев. Про крестьян, вспомнили, что Спиридон отозвался так: «Плохо, что опоздал (он мылся в бане), а то бы я им показал», а избиение Олимпиева одобрил: «Чтоб не задирался!» Скоро арест Спешиловых и Манаева оброс слухами и домыслами, говорили, что это уже давно сколоченная шайка, что братья мстили за расстрелянного отца, а руководил всем Манаев.

На допросах никто из арестованных нападение на часового бронепоезда не признавал, хотя в деле появились дополнительные показания красноармейца Девятова, который по фигурам и усам, каким-то образом замеченные им в кромешной тьме, всё же опознал Манаева и одного из Спешиловых.

Но особенно возмущал гнусный наговор обоих Онищенко о готовящемся 1 мая теракте.

«Виновным себя не признаю…»

Дело о нападении на бронепоезд и о подготовке первомайского заговора у уполномоченных госполитохраны явно не клеилось. Запросы в регистрационно-статистическое отделение дали отрицательный результат: никто из троих по учётам ОГПУ не проходил, неутешительный же ответ поступил из милиции: братья Спешиловы приводов не имели, Спиридон Манаев был, правда, судим за участие в елизаветинской банде, но «по суду оправдан».

25 мая Спиридона привели на очередной, третий за всё время допрос. Он вошёл, держа руки за спиной, в маленькую комнату с серыми стенами. Осунувшийся, в чёрной рабочей железнодорожной робе, с потускневшим взглядом, с резко выступившими на лбу морщинами, будто постарел за эти 23 дня ареста сразу на десять лет.

С тоской бросил взгляд на белеющий за окном раскидистый куст черёмухи. Спиной к зарешёченному окну сидел молодой с блестящим русым чубом чекист. На столе ярко синела его новая фуражка с малиновым околышем.

– Рассказывай, Манаев, хватит запираться, – сказал оперуполномоченный, раскрывая папку и выкладывая на стол бланк допроса.