Реализм судьбы

Полусонный Булохов укорял меня, сидя рядом со мной или напротив за столом: «Путов, что вы думаете, что вы умнее меня?!» Он был очень косноязычен, деревенщина с Белоруссии с огромным брюхом, упражнялся в риторике перед нами (я, кстати, видел у него книгу по риторике), он отрабатывал дыхание, и по ночам в казарме из его брюха неслось довольно громкое: а-а-а-а-а-а…

Дима Барабанов жил уже этажом ниже. Он был взят на год раньше меня. Он был красивый мальчишка, блондин, независимый, насколько это возможно в армии, хорошо пел.

Мы с ним дружили и по ночам иногда встречались, чтобы отвести душу. Булохов это заметил, вызвал меня к себе, стал допрашивать, где я был ночью. В туалете, конечно, что я мог ответить. Приказал отпрашиваться у него.

Следующей ночью я разбудил его, отдал честь и доложил: «Разрешите в туалет?» – «А-а-а-а-а, что? Идите». И с тех пор отвалил.

Прободрствовавши час возле сержанта, караульный шел спать. Только он засыпал, его будили: «Подъем!». Калашников на плечо, и на другой пост.

И так двадцать четыре часа, через сутки снова, и так весь год. На второй день после караулки уже были другие занятия. Это прежде всего политзанятия, но об этом напишу в другом разделе.

Много работал на ключе, что толку в этакой безделке!

В роте было два взвода, один – ленинградцы, второй – москвичи. Москвичи были болтливы, насмешники, ленинградцы – серьезнее, интереснее. Кроме Барабанова, все мои друзья были ленинградцы. Олег Байков, столяр-краснодеревщик, он рассказывал мне о Байроне, Шелли, в дни караулов, когда мы попадали вместе, у нас было время поговорить.

Борис Зубрицкий, Яша Хигер, начинающий журналист и писатель, который однажды доверил мне редактировать свою рукопись. Был один парень, имя которого не помню, увлекавшийся джазом, он всегда говорил о музыке, о музыкантах, джазменах. Сони Роллинз, Бени Гудмен, Диззи Гиллеспи – все эти имена, которые я до него не слыхал.

Эти четверо держались особняком, как аристократы. Тоже ходили на пост, но были изысканны, вели себя с достоинством и умели ответить, когда надо, и сержанту, и ротному.

Кажется, они знали радиотехнику, и их ценили как специалистов.

Я же был бестолков, ничего не понимал в приемниках, с трудом закончил курс, набравши минимум, тринадцать групп, в работе на ключе Морзе.

После этих экзаменов роту перевели этажом ниже, и она стала называться радиоротой. Там я повышал свою неграмотность в течение двух месяцев, считался радиотелеграфистом.