Машенька из Мышеловки

Они переглянулись, и девочка сказала твердо:

– Вы ошибаетесь… В прошлую ночь, когда вы им задали трепку, они стали рыть траншеи. Мы сами не знали об этом и чуть было не налетели на фрицев.

Дядя осторожно поправил ее растрепанную косу, осмотрел на своей руке кровоподтек:

– И все-таки налетели… Пришлось впоперечную с немцем схватиться… Сильным оказался и увертливым, весь терновый куст изломал.

Мужчина сунул в карман руку, вытащил и положил на стол два смятых немецких погона:

– Это и весь трофей.

Немецкий автомат мы не взяли: правду сказать, побоялись своих. Дело, сами знаете, не шуточное – с немецким автоматом через фронт идти.

– Значит, это в терновнике вы так исцарапались?

Он вытащил из брюк рубаху, приподнял ее до груди, и я увидел длинную рваную рану на его теле.

– Запомнятся мне, товарищ полковник, эти кусты. Я до сих пор понять не могу: как же другие фрицы нас не заметили? Такая потасовка в кустарнике произошла, но никто из фашистов не кинулся своему дружку на помощь.

Может, сам я и не совладал бы с этим басурманом, да Машенька помогла, в ноги ему бросилась, будто связала.

Я еще раз взглянул на Машеньку, и она смущенно опустила голову:

– А потом мы бежали… Ух, как бежали! А пули по деревьям только чик-чик… Вот посмотрите мою косынку: пуля пробила!

Девушка достала из-за пазухи серенькую косынку, развернула и подала мне. Тонкая батистовая ткань была прорвана в двух местах.

– Хорошо, Машенька, я верю всему, что вы рассказываете.

Но скажи мне по правде, ты знала, какой это риск? Фашистов здесь очень много, на их переднем крае и шагу негде ступить.

Машенька вскинула голову, спокойно и прямо посмотрела мне в глаза:

– И все-таки мы решили прорваться к своим.

– Ты не ответила, Машенька, на мой вопрос. Ты знала, как это опасно?

На смуглом лице ее и в черных больших глазах промелькнуло удивление.

– Конечно, знала. Но как это объяснить вам? Мы не могли там оставаться. Мы все равно должны были прийти.

Машин дядя рассказал, что жили они в поселке Мышеловка и что долгое время он работал в пригородном колхозе, а два последних года – на железной дороге.

В день, когда началась война, он в числе сотен добровольцев пришел в военкомат. Но его забраковала врачебная комиссия. Он тут же предъявил мне свой военный билет и заключение врачебной комиссии. Оно было коротко и строго: «Порок сердца. Не годен». Почти все товарищи Боровиченко ушли на фронт, а он остался.