Грозный. Буденновск. Цхинвал. Донбасс

Неторопливо балансируют по колее, как по канату. Голоса у военных хриплые, надсаженные. Вот сейчас мимо нас проходит расхристанный молодой лейтенант, с перевязанной белым бинтом головой. Он в бушлате, без шапки, грызет семечки. Лицо у лейтенанта бледное, глаза стеклянные. На соседнем БТРе солдаты. Один поворачивается ко мне. Черная вязаная шапочка. Автомат за спиной. Бушлат расстегнут, под ним какая-то малиновая дамская водолазка. Он тяжело вздыхает. У меня в груди растет щемящее чувство. Что происходит? И это она, «непобедимая и легендарная»? «Познавшая радость побед»? Каких-то бородачей с берданками испугались!?

А чего мы хотим от этих военных? Три года загоняем их в угол.

Офицерам плюют в лицо в общественном транспорте. В больших городах они ездят на службу в гражданке. Им разрешают. А по ночам грузят мусор, сторожат склады и автобазы – надо же кормить семью. Солдаты, натуральным образом, просят милостыню. Их жалеют, им подают.

Вадик матерится. Авария: густой глиной ему «отсосало» подошву ботинка.

Размерчик-то у него 46?й. Где найдешь? Водитель уходит. Появляется через минуту с огромным резиновым сапогом на нужную ногу:

– Надевай!

– Откуда?

– С убитого.

Вадика эта информация не смущает. Он кряхтит, наматывает портянку и натягивает сапог.

Меня передергивает:

– Покажи!

Водитель, взрослый контрактник, выплевывает окурок и приглашает в сторонку. Сую нос под отвернутый водителем тент. Люди. Вернее, тела, в таком же грязном, как на живых, камуфляжном тряпье. Вповалку.

Все, что осталось от солдат. Молча возвращаюсь назад. Закуриваю. Хотя больше десяти лет не курю.

Нас пересаживают в БТР. Теперь вроде как в Грозный, в ставку командующего 8?м армейским корпусом генерала Рохлина, на консервный завод.

– Я на броне поеду!

Водитель хлопает меня по плечу.

– Парень, ты не чуди. Там не все так просто, как кажется.

Около часа в такт ухабам стучусь головой о внутреннюю броню. Вадик по пути умудряется снимать экипаж. Приехали. На улице кромешная темнота.

Но чувствую, ощущаю, что рядом люди. По запаху табака, по неуловимому, знакомому с юности позвякиванию карабинов на ремнях автоматов.

– Где мы?

– Консервный завод, твою мать… Наша ставка. Давайте в подвал.

Длинная, узкая серо-бетонная лестница. Внизу просторное помещение. Столы для приема пищи. Несколько рядов деревянных кресел, что обычно ставят в зрительных залах. В глубине, под лампами еще один стол – длинный, устланный картой. Вокруг военные.