Александр Кравцов. Жизнь театрального патриарха

Твердохлеб резко давил на педаль газа, выжимал из полуторки всё, что мог, и стремительно уходил вперёд, буквально выскальзывал из-под пулемётных очередей; в другой раз, когда гибель была уже неминуема, нажимал на тормоз, вилял в сторону, на открытый лёд, и очереди не дотягивались до машины.

Одна из очередей просекла ветровое стекло полуторки, другая насквозь прошила кабину, третья в щепки превратила угол кузова, четвертая пробила капот, а Твердохлеб всё тянул и тянул упрямо к Питеру. Так и не смогли немцы уничтожить одинокую машину, Твердохлеб привёз мандарины ленинградским ребятишкам.

Только потом, получив подарок, многие ребятишки находили в лакомых южных фруктах немецкие пули.

Вообще ленинградские дети – это особая статья. Нигде больше, ни в одной стране мира, ни в одном городе на долю детей не выпало столько испытаний, как в Ленинграде. Война – это боль, оторопь, слёзы, кровь, ужас, застывший в глазах, крик, онемение, описать войну невозможно, её надо видеть.

Среди собранных материалов у Е.

Линда есть небольшой рисунок, сделанный на половине тетрадочного листа в клетку. Автор рисунка – обычный ленинградский мальчишка-блокадник, трёхлетний Шурик Игнатьев.

Дело происходило в детском саду, зимой, где ни еды не было, ни тепла, плюс ко всему часто били пушки, снаряды ложились совсем недалеко, а из репродуктора доносился звук метронома – самый тревожный звук на земле, напоминающий биение сердца, готового остановиться. Звучащий метроном означал, что обстрел продолжается…

Воспитательница, голодная, синюшная от слабости, укутанная в две телогрейки, раздала ребятишкам бумагу и карандаши, сказала, что по расписанию у них сейчас – урок рисования…

Что самое первое, самое простое, незатейливое, что может нарисовать ребёнок? Обычно в двух-трёхлетнем возрасте рисует дым.

Это проще всего – нарисовать дым. Потом задание усложняется, ребёнок учится рисовать трубы, дома, сосны и так далее. Так и Шурик Игнатьев. Он нарисовал дым. Много дыма, дым у него занял почти всю площадь листка, – а в свободном, оставшемся в центре пространстве нарисовал овал.

Подошла воспитательница.

– Шурик, расскажи, что ты нарисовал?

В ответ – молчание.

– Ну, Шурик, не будь букой, – в голосе воспитательницы послышались укоризненные нотки. – Расскажи, что ты нарисовал?

Шурик продолжал молчать. Тогда воспитательница задала вопрос в третий раз, показала пальцем на дым:

– Скажи, Шурик, что это такое?

– Это война, – наконец проговорил Шурик.