Александр Кравцов. Жизнь театрального патриарха

Ему стало не по себе. Саша облокотился на кирпичную тумбу соборной ограды. Задумался. Вдруг почувствовал рядом с собой кого-то. Поднял голову. На него смотрели проникновенные глаза Пимена.

– Тебе худо, сын мой?

– Нет, уже ничего… Благословите, владыко!

Получив благословение, Саша снова опустил голову.

– Простите меня, но я ничем не болен, а у вас много забот, я знаю, мне говорили, и вообще – я был там… Как говорится, душе стало душно. Пройдёт. Вы уж простите, что я вас так…

Пимен глядел в его глаза участливо и строго.

– Ты был в храме, и после этого заболела душа? Тогда мне нельзя тебя оставить.

– Я здесь недавно и скоро уеду.

– Вот видишь: и я – недавно, и тоже уеду. Молитва облегчает мучения верующего, а с тобой вышло по-другому. Я понимаю: даже в храме может что-то расстроить, но почему так мучительно?

Он доверил Пимену свои злоключения с ненавистным Валеевым, о поведении опального епископа.

– Никогда не думал, что мародёры проникли и в храмы Божии! Ведь я помню, как в годы войны открывали церкви, как служили священники в Ленинграде, Ростове, Таганроге, Керчи; как люди верили им и выживали в нечеловеческих условиях… Да и как не верить, когда все ленинградцы знали, что наш митрополит, а теперь – патриарх, всю блокаду день в день провёл со своей паствой? В окно его кабинета залетали осколки снарядов, врезались в стены, его чудом не ранило, даже не зацепило!.

. И почему же даже в церковь заползают разные гады, и нет им настоящей кары?. .

– Сколько лет тебе было в мае сорок пятого?

– Почти пятнадцать.

– Мне было пятнадцать, когда принял монашеский постриг. В двадцать пятом году…

– Разве тогда это было возможно?

– Даже во времена Нерона христиане создавали свои обители… Как тебя зовут, сын мой?

– Саша… Александр!

– Меня в детстве звали Сергеем, в отрочестве нарекли Пименом…

– Да я знаю, знаю…

– В пятнадцать лет я надеялся, что монашеским трудом, молитвой и послушанием отведу от себя всяческие мирские скверны, и уж точно – любое насилие… Но началась война.

И я не мог остаться в стороне, как не мог твой отец… Заблудший пастырь, что так расстроил тебя нынче, оказался в другой стране, среди людей иной морали. Кто знает, как бы он повёл себя дома? А там… Что нам представляется греховным, там иной раз выдают за шалость… Но карать – право Создателя, и никого больше.