Царство. 1951–1954

– Хорош чаек?

– Хорош! – подтвердил Андрей Иванович, изо всех сил дуя на кипяток.

– Ну, что они?

– Кто, Никита Сергеевич?

– Гости. Как себя вели?

– Обычно, – пожал плечами Букин, – и охрана обычно. Совершенно обыкновенно. Я за ними наблюдал незаметно.

– Это правильно, Андрюша, что наблюдал, – похвалил Хрущев.

Офицер еще раз подул на чай.

– Горячий, Никита Сергеевич, жжется! – застенчиво проговорил он.

– Только такой и пью. Привычка с войны, – объяснил Никита Сергеевич.

 – В чае понимать надо, а не так, шалтай-болтай!

Прихлебывая мелкими глоточками, Букин жмурился.

– Значит, все как обычно?

– По-моему, гости довольны, – отодвигая стакан, подтвердил Букин. – Особенно товарищ Берия. Он так улыбался, как никогда.

– Ты, Андрюша, приглядывай, как ты умеешь, а ежели чего, мне на ушко шепчи. Ступай, скоро домой поедем.

Букин ушел. Хрущев встал у окна и отодвинул штору. Снегопад продолжался.

– Москва! – прошептал он.

 – Столица!

Чуть впереди, где улица Горького упиралась в Манежную площадь, засыпало красавец Кремль. Все можно засыпать снегом, забелить, только не Кремль. На его остроконечных, зелено-чешуйчатых башнях торжественно сияли рубиновые звезды. Из кабинета не было видно ни Кремль, ни Манежную площадь, ничего, кроме занесенного снегом памятника Юрию Долгорукому и края улицы с неясными очертаниями домов. Никита Сергеевич открыл форточку и глотнул свежего ветра.

На душе становилось легче, горячая кровь, согревая и расколдовывая, пульсировала в жилах. Замученное невзгодами, до спазмов истерзанное сердце освободилось, оно летело, обгоняя мысли, опережая события, возносилось над городом, над небом, трепетало и пело.

– Вот и умер он, вождь! Какая ты жизнь, кто тебя разгадает? – задумчиво прошептал Хрущев.

Сколько раз он был унижен, оскорблен, сколько раз стоял на краю гибели, балансируя на границе добра и зла, где штормовые ветра перемен колотили со всех сторон и расшатывали небо.

Сколько раз он мысленно прощался с родными, сколько раз беззвучно плакал во сне, потому что плакать наяву было смертельно опасно. Плакать – это показывать слабость, страх, бессилие. Повсюду за каждым наблюдали немигающие глаза, прислушивались всеслышащие уши, и даже мысли невозможно было скрыть от вторжения тех, кто был призван все знать.