Алтайский Декамерон

То ли от выпитой крови, то ли от разговоров глаза Анатолия подернулись пленкой. Он расслабился и смотрел, как я пью чай и уплетаю бутерброды. Так пресытившийся волчара с вожделением наблюдает из-за кустов за ягненком, мирно пасущимся на лужайке…

Сытое молчание прерываю я.

– Толян, мы будем в шахматы играть?

– Конечно, будем, о мой юный друг Волька ибн Алеша!

Он достает шахматную доску. Мы расставляем фигуры на журнальном столике в гостиной.

Исаев рассеян, он не в состоянии сосредоточиться на игре.

Он делает глупые ходы и теряет одну ценную фигуру за другой.

– Вам мат, гроссмейстер! – Похоже, я совсем потерял страх. Вероятно, азарт шахматных комбинаций оказался сильнее ужаса крови!

Толяна отчего-то колотит. Он то смотрит на меня, то отводит глаза в сторону, пытаясь унять свои руки.

Пламя от свечи колеблется, по-видимому, усиливая его нервозное состояние. Запекшаяся по углам губ коровья кровь отшелушивается и чешуйками осыпается на стол.

Наконец внутреннее напряжение Анатолия прорывается.

Он хватает разделочный нож и тащит меня на балкон. Глаза его сверкают безумием.

Он приставляет нож к моему горлу!

– Толь, ты что, дурак? – Я говорю это на удивление спокойно. Похоже, эйфория от шахматного разгрома чемпиона до сих пор кружит мне голову.

Не чувствуя боли, я ладонью отвожу от лица огромное лезвие.

Толян смотрит мне в глаза. Кажется, он ищет в них страх. И не находит! Его фигура вытягивается и словно застывает.

Лицо шахматиста меняется, его искажает судорога.

Пересохшим языком Исаев облизывает краешки губ. Кончик его языка выискивает и собирает чешуйки запекшейся крови.

Опустив нож и виновато заглянув мне в лицо, он что-то бормочет. Мол, на улице душно, да и голова разболелась. Хорошо бы полежать…

Нож падает из рук любителя коровьей крови. Толька плетется в комнату и падает на диван. По пути успевает смести с журнального столика шахматную доску с расставленными фигурами. Обо мне он, видимо, забывает.

Пламя свечи на мгновение выхватывает из сумрака одинокую фигуру маньяка, лежащую ничком.

Огонек вдруг гаснет, и квартира Исаева превращается в сплошной мрак.

Сердце кузнечным молотом бухает в моей груди.

Подгоняемый животным страхом, я ощупью пробираюсь в прихожую. Засовываю ноги в ботинки. Слава богу, дверь не заперта! Я поскорее спускаюсь по лестнице и выскакиваю на улицу.

Кто-то смотрит мне в затылок – я кожей чувствую это! Оборачиваюсь. На балконе стоит Исаев.