Мы были советскими спортсменами

У меня он ассоциировался с кратким революционным, плакатным призывом Маяковского:

«Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!»

В нашем дворе опять послышалось звучание шестиструнных гитар, сопровождающих дворовые песни. После школы я вышел во двор и подошел к столу, где резались в настольный теннис пацаны из дома напротив.

Играли на вылет. Проигравший уступал своё место следующему и занимал снова очередь. Дольше всех держался однорукий Колька Спицын, который держал ракетку тремя оставшимися пальцами левой кисти.

Три года назад он стал жертвой несчастного случая. У него каким-то образом оказался шахтерский капсюль-детонатор, который он попытался разобрать. Детонатор разорвался у него в руке, оторвав одну руку по локоть и два пальца на другой.

Когда подошла моя очередь, я взял ракетку и спросил:

– Коля, давай пару подач для разминки?

– Валяй, спортсмен. – ответил он и поправил пустой рукав, засунутый в правый карман.

Мы играли на счёт до одиннадцати очков.

Партия длилась недолго. Мне просто нечего было ловить против него, после двух, трёх обменных ударов он резал с такой обескураживающей точностью, что я даже не успевал среагировать. Я отдал ракетку следующему и сел на скамейку, где играл на гитаре невысокий смуглый парень по кличке Бес.

Я слушал, стараясь запомнить слова и аккорды. Тогда я в первый раз услышал песню, посвящённую ребятам, погибшим во время русско-китайского конфликта на острове Даманском.

Слова в ней показались мне верхом поэтического совершенства:

Я ухожу – сказал мальчишка ей сквозь грусть,

Но ненадолго, ты жди меня, и я вернусь.

Сказал, ушёл, не встретив первую весну,

Вернулся он в солдатском цинковом гробу.

Эти простые песни, в основном хоть и примитивные, но достаточно привлекательные для нас самоучек, сочинялись повсюду в стране под аккомпанемент мелодии из трёх, четырёх аккордов. В итоге это и способствовало развитию такого музыкального жанра, как авторская песня.

На днях отец купил только что вышедшую новую пластинку. Когда я вернулся со школы и услышал необычный хриплый баритон, что-то заставило меня остановиться. Я вопросительно взглянул на отца. Он поймал мой взгляд и сказал: «Владимир Высоцкий». На этой пластинке было всего четыре песни, но в мелодии, в интонации и в содержании всё показалось мне особенным.

Я слушал его голос и проникался незнакомым мне до этого смыслом.