Худловары

Наверное, он и был лучшим:

я думаю о возвышенном

но не выражаю словами

со стороны я какой-то униженный

и не уважаемый вами

я обычная серая мышь

думающая о свежем сыре

но иногда я взлетаю до крыш

и становлюсь единственным в мире

передо мной лежит он

грязная отвратительная дыра

а сверху звёзд миллион

и на одну я смотрю до утра

Сан-Саныч и жил как настоящий поэт. Он вообще не заморачивался ходить в универ и вылетел прямо с первого курса.

А Белец, наоборот, сделался экстремально деловым – у него вдруг наметился ребёнок.

Серж переехал в семейную общагу, но время от времени заходил к нам и с очень серьёзным видом забирал что-нибудь «своё» – тройник или настольную лампу с последней лампочкой. Сидя в темноте, мы с Вахом его жалели. Мы ещё были романтиками: у нас была керосиновая лампа.

# # #

Оставшись вдвоём, не тёплые и не холодные, мы заводим себе нового соседа Андрюху и продолжаем сочетать раздолбайство с универом. В основе гомеостаза лежит правильное распределение обязанностей: Вах с Андрюхой тащат в дом всякое говно, а я его выкидываю.

Больше всего меня достают их бабы. В то время как я платонически страдаю по одной-единственной (в месяц) симпатичной студентке с отделения астрономии, мои сокамерники быстро забивают на этих звёздных недавалок и начинают таскать в дом разных уродин с улицы.

От уродин у них заводятся мандавошки. Когда такое случается, Вах с Андрюхой пару дней бродят по комнате с целлофановыми пакетами на головах, капая анти-мандавошной жидкостью на мои конспекты, а потом снова бегут на улицу за уродинами.

Иногда какая-нибудь манданосица припирается в их отсутствие и чего-нибудь просит, типа пожрать. Одна закатывает героиновую ломку, и мне приходится вытаскивать её на пожарную лестницу, чтоб не портила интерьер. Я большой гуманист, но за несколько месяцев до этого какой-то приблудный экспериментатор уже помер в нашем блоке в моё отсутствие, тестируя странные коктейли на основе ношпы и спирта.

Не хочется, чтобы за нами закрепилась репутация морга.

Временами наезжают одноклассники из московского физтеха. Иногда, поднявшись утром с кровати, обнаруживаешь, что стоишь на двух обкуренных людях сразу. С ними тоже нельзя расслабляться. Формально наша школа была математической, но люди там учились очень разные. Когда я впервые зашёл в свою комнату в интернате, я застал такую картину: два пацана увлечённо играют в шахматы на отжимание.