Миры Эры. Книга Вторая. Крах и Надежда

На укромной поляне стоит длинный стол, вокруг которого расставлены стулья и расстелены ковры. Рядом суетятся повар с помощниками, дворецкий и прочие слуги. Дымный запах еды, готовящейся на потрескивающем костре; фырканье невидимых лошадей где-то поблизости; редкое рычание борзых; шумные обсуждения охотников, а чуть поодаль – их трофеи: тощие седые волки, золотые лисы и серебряные зайцы, которые даже мёртвыми сохраняют забавный вид, – разложены на траве и подвешены на шестах, невольно наводящих на мысль о мясной лавке.

И над всем этим, в обрамлении блёкло-голубого неба, всё то же бледное и холодное солнце конца осени.

Фотографии из охотничьего альбома Михаила (Мики) Скарятина (окрестности усадьбы в Троицком):

Первый выход в свет

Любовные томления того лета постепенно ввели меня в состояние "средне-викторианского спада"[11 - Подразумевается экономический спад в Англии во второй половине XIX века, наступивший после слишком быстрого промышленного развития в начале викторианской эпохи – периода правления королевы Виктории (с 1837 по 1901 год).

], сделав настолько худой, вялой и бледной, что приехавшая погостить Ольга[12 - Вторая по старшинству из четырёх детей в семье Скарятиных (на 9 лет старше Ирины), в ту пору уже бывшая замужем за графом Георгием Павловичем Беннигсеном.], однажды застав меня в слезах и выведав мой маленький секрет, тотчас убедила Маззи устроить мне первый выход в свет той же осенью, ровно на год раньше, чем задумывалось.

Итак, после традиционного визита в Гомель[13 - Во дворец Паскевичей, родственников Ирины по материнской линии, детально описанный в романе "Миры Эры. Книга Первая. Старая Россия".] мы в начале ноября прибыли в Петербург, где меня тут же закружил волнующий водоворот новых платьев, новых шляпок, новых туфель, которые выбирались, покупались и подгонялись перед моим дебютом.

Первым делом меня официально представили ко Двору: сначала императрице Александре, после неё вдовствующей императрице Марии, а затем и всем старшим великим княгиням. Я не знаю, отчего эти чинные и церемонные дворцовые приёмы казались мне ужасно потешными, но это было так, и приходилось демонстрировать недюжинное самообладание, дабы не рассмеяться, совершая череду придворных реверансов, отвечая на милостиво заданные вопросы, кланяясь и пятясь из гостиных.