«Берег дальный». Из зарубежной Пушкинианы

Белкина, когда он, говоря об «Арапе Петра Великого», утверждает, что «на протяжении всех глав писатель не называет своего героя русским именем Абрам Петрович, а только – Ибрагим… Эта деталь еще раз подтверждает, что перед нами не прадед Пушкина – Абрам (Петр) Петрович Ганнибал, а художественный образ человека Востока…»[261 - Белкин Д.И. Пушкин в работе над образом африканца Ибрагима Ганнибала. (О некоторых принципах изображения писателем людей Востока.) В сб.: Литературные связи и традиции. Ученые записки Горьковского государственного университета.

Серия историко-филологическая. Вып. 74. Горький, 1966. С. 23.]

Конечно, образ Ибрагима, как мы убедились, значительно разнится от исторической фигуры пушкинского предка. Но все-таки в романе имелся в виду именно прадед нашего поэта, а не абстрактный «человек Востока». (Если бы это было не так, то и Д.И.Белкину следовало, очевидно, назвать свою статью «Пушкин в работе над образом африканца Ибрагима», без упоминания фамилии Ганнибал.)

Кстати, об употреблении имени арапа в романс.

Точности ради заметим, что в отрывках, напечатанных самим Пушкиным в «Литературной газете», герой назывался Ганнибалом и обозначался буквой Г… (VIII, 533).

Да, Пушкин, исходя из своих творческих установок, сознательно выбрал для героя романа восточное имя Ибрагим. Может быть, он знал, что при дворе Петра I были и другие арапы, называвшиеся по имени Абрам[262 - В петровские времена был обычай давать привозимым арапам имя по преимуществу Авраам или Абрам. П.В.Анненков пишет: «Множество арапчиков было выписываемо и прежде и после Абрама Петровича из того же Константинополя.

Многие из них и назывались Абрамами – именем, как будто уже присвоенным этим несчастным детям». (Анненков П. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху 1799–1826 гг. СПб.: 1874. С. 8.)]? Так или иначе, но имя Ибрагим не противопоставлено имени Абрам, а синонимично ему.

И еще один, последний комментарий по поводу царского арапа. Какому богу он молился? (и на каком языке?) Речь идет, конечно, не о литературном герое, а о его прототипе[263 - «Известно, какой сложный путь проходит творческая мысль писателя от прототипа к художественному образу» <…> Для Пушкина «важна совокупность ощущений окружающего мира, исторические и литературные ассоциации, художественные параллели.

Фантазия поэта творчески «переплавляет» весь этот пестрый материал и организует его в оригинальный и целостный образ» (Вольперт Л.И. «Шекспиризм» Пушкина и Стендаля. С. 62).].