«Берег дальный». Из зарубежной Пушкинианы

В годы южной ссылки Пушкин думает о своем побеге:

И средь полуденных зыбей

Под небом Африки моей

Вздыхать о сумрачной России. (III, 26)

С легкой руки Пушкина это дерзкое присвоение стран и континентов – «моя Африка» – стало крылатым. Первым отозвался М.Лермонтов («В горах Шотландии моей…»)[86 - Подобно Пушкину, Лермонтов душой стремился на родину предков:Зачем я не птица, не ворон стенной,Пролетевший сейчас надо мной?..На запад, на запад помчался бы я,Где цветут моих предков поля.]. Спустя столетие В.Набоков надумал

В горах Америки моей

Вздыхать по северной России[87 - Цит.

по: журнал «Москва», 1956. № 12. С. 68.]…

А в самом начале ХХ века другой русский поэт завоевал право сказать «Моя Африка». Этим поэтом был Николай Гумилев, совершивший три путешествия в глубь Черного континента, в Эфиопию:

Оглушенная ревом и топотом,

Облаченная в пламень и дымы,

О тебе, моя Африка, шепотом

В небесах говорят серафимы[88 - Гумилев Н.С. Вступление из книги «Шатер». П-г., 1921. Африка действительно породнила поэтов.

Есть в Эфиопии обычай – называть детей по имени лучших друзей или знатных гостей. Современный эфиопский поэт Ассэфа Гэбре Мариам назвал своего сына Пушкин. Когда-то такой же чести удостоился и Гумилев: эфиопский крестьянин, принимавший в своем доме русского путешественника, назвал сына Гумало. «Издревле сладостный союз поэтов меж собой связует…»].

«Моя Африка» – назвал Б. Корнилов свою поэму об африканце Вилане, красном командире, участнике гражданской войны в России.

«Моя Африка» – мог бы сказать знаменитый английский актер и писатель Питер Устинов, один из прадедов которого – эфиоп – «боролся за власть в Аддис-Абебе», а другой – «родился в 1730 году благочестивым саратовским помещиком»[89 - См.: Книжное обозрение. № 40, от 3 октября 1955 г.].

«Моя Африка» – говорил Пушкин, как мы сегодня говорим «Мой Пушкин». Именно так – «Мой Пушкин» – назвали свои книги В. Брюсов и М. Цветаева. Кое-кто иронизировал по сему поводу (нашлись, мол, собственники!).

А в этом, наверное, просто очень личное отношение к Пушкину. Просто любовь. И желание отобрать его у того, кто первым произнес «Мой Пушкин» – вспомним слова Николая I после аудиенции в Чудовом дворце Московского Кремля 8 сентября 1826 года: «Ну, теперь не прежний Пушкин, а мой Пушкин!».

«Плен в своем отечестве» (так назвал одну из своих самых проникновенных автобиографических книг мой покойный друг писатель Лев Разгон) стал для Пушкина одной из жизненных трагедий.