Чингисхан. Тэмуджин. Рождение вождя

 – Что ж тогда она всю жизнь в рабынях прожила? Почему ее не выкупили свои? Ведь она из ойратов?

– Да, наши напали на их стойбище, когда ей было девять лет. На ее глазах порубили отца и двух старших братьев, а саму с матерью и с другими пленными привезли сюда. Мать куда-то угнали, а она досталась Бартану-багатуру. Соплеменники не приехали ее выкупать, да кому она там уже была нужна? Родителей нет, братьев нет, а родственникам – обуза. В хороший айл побывавшую в наложницах не возьмут, калым хороший не дадут. Так она и осталась здесь…

Печальный голос Оэлун тихо растворялся в тишине юрты.

Сочигэл хмурила черные пушистые брови, и нельзя было понять, слушает она или размышляет о чем-то своем.

– И вот, думаю, ведь и я взята в плен, и я могла оказаться в рабынях, как эта Хоахчин. Когда десять лет назад Есугей отбил меня у меркитского Ехе-Чиледу, он мог сделать меня наложницей, а не женой, а потом мог отправить в табун доить кобыл. И Бартан-багатур, когда пригнал малолетнюю Хоахчин, если бы ему вздумалось, мог на ней жениться… Шаткая и страшная наша женская доля.

С горы в один день можешь упасть в яму, а из ямы сможешь ли вознестись на вершину?…

– Да, ты говоришь верно! – вдруг ожесточенно зазвеневшим голосом заговорила Сочигэл. – Ох, как верно ты говоришь, шаткая наша доля. Я с детства была просватана за Есугея. С десяти лет начала считать дни до свадьбы. Я должна была стать его первой женой и рожать ему наследников. А ты, взятая в плен, села на мое место и еще рассказываешь мне о том, какая наша женская доля.

Я ли это не знаю? – Сочигэл с силой вытерла выступившие слезы, закусила нижнюю губу. – По закону ты вместо этой Хоахчин должна была подавать мне на стол, а сейчас повелеваешь мною! – раскрасневшееся ее лицо источало еле сдерживаемую ярость, и Оэлун поняла, как еще свежа ее обида.

– До сих пор ты не можешь смириться, – она теперь ругала себя за то, что начала этот разговор.

– Как можно с этим смириться? – снова зазвенел голос Сочигэл. – Ты отобрала у меня судьбу! Ты что, не понимаешь или смеешься надо мной?

– Я не виновата перед тобой, – примирительно сказала Оэлун, тщательно подбирая слова.

 – Ведь нас, женщин, не спрашивают, кем мы хотим быть в этом мире, рабынями или госпожами. Я тебя жалею, Сочигэл, а сделать ничего не могу.

Сочигэл долго молчала, шумно дыша, подрагивая тонкими ноздрями.

– Знаю, что жалеешь, – наконец, успокоившись, сказала она и тщательно вытерла подолом халата остатки слез.