Скопец

Минут через пять в коридор выглянул Франц Гессе, с улыбкой сказал:

– Ну, не судьба мне от вас уехать! Найдёте для меня комнату? А то ехать мне далеко, а дома никто не ждет: семья на даче!

– Найдём, господин доктор, не сомневайтесь, – заверил Селивёрстов.

– Я, собственно, трубку вышел покурить, – продолжал Гессе. – Кто составит мне компанию?

Шумилов вместе с Базаровым отправились проводить доктора. Алексей был даже рад, что никто более за ними на увязался, представилась возможность свободно обсудить с доктором некоторые интересовавшие его вопросы.

На террасе, после того, как Гессе раскурил трубку, Шумилов осторожно поинтересовался:

– А что, Василий Александрович зело нездоров?

– Ну, как говорят доктора, здоровых людей нет вовсе, есть лишь необследованные, – иронично отозвался Гессе, видимо, он пребывал в прекрасном расположении духа. – Я знаю Василия Александровича мало, можно сказать, вовсе не знаю, но на почки, как сами изволили убедиться, он жалуется.

– Скажите, доктор, а смерть Соковникова – старшего вам показалась неожиданной?

– Хм-м-м, – Гессе озадаченно покрутил головою, – хороший вопрос, господин Шумилов, вы часом не подвязались на адвокатском поприще? Я так отвечу: в том, что Николай Назарович болел, я не нахожу ничего удивительного: возраст да ещё плюс сплошные негативные эмоции постоянно. Насчёт «ожидал» – «не ожидал» такой развязки… наверное, не ожидал, но смерть его считаю безусловно естественной. Потому и дал разрешение на захоронение.

Если б у меня возникла хотя бы толика сомнений, то такого разрешения не было бы.

– О каких негативных эмоциях вы говорите? – поинтересовался Шумилов.

– С некоторых пор Николай Назарович стал жить очень замкнуто. Он сделался настоящим мизантропом, человеком, ненавидящим жизнь и людей. Окружающие его раздражали, понимаете? Общался он только с докторами, да своими дружками Куликовым и Локтевым, но вовсе не потому, что был к ним искренне расположен, а так… по инерции, что ли.

Сплошные раздражения – на слуг, на управляющего, на камердинера, – последовал кивок в сторону молчавшего Базарова, – наверное и на меня тоже раздражался, в каждом подозревал скрываемую неприязнь к собственной персоне, неискренность, корысть. Николай Назарович искренне считал, что к нему приходят с поздравлениями только в надежде попросить в долг, а дружбу изъявляют, дабы попользоваться его деньгами и гостеприимством.