Последний год

Сбежать, безусловно сбежать, еще раз пересмотреть, взяты ли надежные меры к укрытию Емельяна Пугачева от всех соглядатаев! Сколько было трудов, сколько раз менял он план романа, чтобы защитить от цензуры свое создание! Но не зря собрался в поход Фаддей Булгарин. Надо, непременно надо ехать на Каменный остров, к Емельяну Пугачеву. Он, Пушкин, шестисотлетний дворянин, и беглый казак – бог их свел или черт спутал, а придется вместе воевать.

Совсем уже собрался было на дачу и вдруг рассмеялся.

«Опять хитришь, Александр Сергеевич! Говоришь о Пугачеве, а думаешь о Наташе… Что там с Наташей?»

Стал одеваться на выход, а из типографии принесли журнальную корректуру, пришлось за нее сесть.

И все-таки ушел в этот день на Каменный остров.

Александр Сергеевич умел и любил ходить. Чем ближе был к цели, тем больше ускорял шаг. Переезжая в ялике через Неву, торопил старика лодочника, а тот отвечал равнодушно:

– Ништо тебе, ваше благородие, успеешь! – плевал на ладони и опять брался за весла.

Около берега Пушкин отдал старику серебряную монету.

Легко и ловко, к удивлению перевозчика, перескочил из ялика на мостки.

В саду его встретили дети.

На шум вышла из дома Наталья Николаевна. Поджидая мужа, она стояла на веранде, вся в белом. Теперь Пушкин шел медленно, то ли потому, что мешали повисшие на нем Машенька и Сашка, то ли потому, что залюбовался женой.

– Жёнка, жёнка, как ты непереносно хороша!

К обеду он, конечно, опоздал. Когда для него накрыли, ел рассеянно, не отводя глаз от жены.

Наталья Николаевна давно к этому привыкла, хотя и считала, что для такой восторженности минуло время. От нее веяло покоем и той прохладой, от которой еще больше томится жаждущее сердце.

– Ты опять задержался в городе! – корила мужа Наталья Николаевна. – Какая прелестница тому причиной?

– Помилуй бог! – отвечал Пушкин. – Не могу сбыть с рук журнальные дела.

– У вас, мужчин, всегда так. Дела… дела… Но, может быть, ты все-таки скажешь, кто та счастливица, которая…

– Царица души моей! – Пушкин воздел руки.

 – К лицу ли тебе ревновать – и к кому бы? Кроме пишущей братии да корректур, никого, кажется, и во сне не вижу. – Он оправдывался, но был рад ее женской придирчивости. – Не вели казнить, вели миловать, царица, верного раба! – Поэт быстро вскочил и, оглянувшись, крепко поцеловал жену, потом вернулся на свое место. – Потерпи, Наташа, вот налягу на журнал…

– И будет восемьдесят тысяч дохода? – перебила Наталья Николаевна.