Волки Дикого поля

 – Недалече от Юрьева-Польского у Александра Левонтича есть городище на речке Гзе. Ты остаёшься главным. Евпатия беру с собой.

Он подошёл к столу, на котором лежали свитки, взял один из них.

– Вот она, грамотка от Олёши Поповича.

– Для пущей важности? Тебя же и враги и друзья в лицо знают.

– Русь велика, витязей много…

– Хотел бы и я когда-нибудь такой пергамент получить.

– Ещё успеется, получишь… Государю Ингварю Игоревичу и князю Юрию Игоревичу я всё уже изложил в подробностях. Они изъявили своё доброе согласие… Скажу тебе, Вадим Данилыч, как сродственнику, да и доброму другу.

Голос Льва Гавриловича помягчел и потеплел.

– Я-то ненадолго, ныне недужен, знать, отслужил своё в дружине витязей русских. А вот Евпатий там останется заместо меня… Сын теперь в ответе и за моё доброе имя, и за честь русского витязя.

– Елена затоскует, – осторожно заметил Вадим Данилыч.

– Елена – его опора и надёжный тыл, она супруга. – Лев Гаврилович улыбнулся. – Сильна она, ох и сильна! Сдюжит… Теперь внимай как можно шибче, запоминай каждое моё слово.

Коловрат обвёл открытой ладонью всю карту и сказал:

– В связи с тем, что в половецких степях появились эти самые монголы, их немного, но морока может приключиться, нам надлежит усилить меры безопасности. Кто его знает, возможно, где-то там недалече и большая орда кочевников тащится…

– Понимаю, Лев Гаврилыч, как ты сам говоришь, безопасность лишней не бывает.

– Вот именно! Нам с тобой должно блюсти рубежи княжества. Поэтому здесь, здесь и здесь, кроме тех, что для мордвы, надобно усилить сторожи.

И в первую очередь на рубежах черниговских. Шли туда дополнительную сотню. В половецкое поле – людей в усиление. Всех держать до особого княжьего распоряжения. Каждодневно присылать гонцов для оповещения.

Уже через час по бревенчатой мостовой застучали многие копыта лошадей.

Десятки и сотни выдвигались по месту назначения.

Мятежная Рязань

Неизвестный летописец, сидя в холодной монастырской келье, освещённой только чахлой лучиной, старательно выводил буквицы:

«Беда пришла на рязанскую землю, ибо нет в ней правителя, а тати поганые набегают безнаказанно.

И когда тому станет вершие, ведает только Господь наш Вседержитель да великий князь владимирский Всеволод Юрьевич».

Среди груд свитков, харатий и кусков папируса, в чахоточной пыли и монашеском убожии зарождалась мысль, которой суждено пройти через века и в первозданном виде сделаться достоянием потомков.