Пророк в своем Отечестве

Послышались шаги, дверь отворилась, и Александр увидел незнакомого человека с пышными, подковой, усами, с бритым подбородком, в приличном платье и галстуке. Внимательные глаза господина изучали Баранникова, рот приоткрылся, отчего усы двинулись в стороны.

– Прошу-с.

– Мне, собственно, господина…

– Фриденсона? – перебил усатый и вышел на площадку, оставив дверь открытой.

Александр сразу всё понял: особенно выразительной была рука усатого, сунутая в карман. По коридору, к двери, быстро шел жандарм.

Время для отступления было упущено.

Баранников, строго и с осуждением глядя на усатого, сказал:

– Мне нужен господин Агатескулов. Никакого Фриденсона не изволю знать.

– Да вы пройдите, – сказал усатый и опять усмехнулся: – Сейчас разберемся.

Жандарм посторонился, пропуская в коридор Баранникова, а наглый усатый господин закрыл дверь.

В комнате Фриденсона оказался еще один жандарм. Увидев Баранникова, он радостно улыбнулся ему, как родному, и сказал: «Аха». Усатый сделал ему знак выйти, сел в кресло, закинул ногу на ногу и обратился к Александру:

– Ну-с, господин…

– Алафузов, Георгий Иванович.

Почетный гражданин города Ставрополя.

– Очень рад, Георгий Иванович. Тут у нас дельце серьезнейшего, можно сказать, свойства. Так что придется вам немного задержаться. Позвольте, однако, представиться: полковник Никольский. Я, знаете, люблю ясность. Вот Василий Игнатьевич Агатескулов, к которому вы изволили прийти, на самом деле есть некто Фриденсон. А вы как изволите называться… на самом деле?

«У кого-то из наших развязали язык, – подумал Баранников о товарищах, которые сидели теперь по казематам Петропавловской крепости.

 – Кто-то осветил[9 - Выдал.] Фриденсона… Кто?»

Александр снял пальто, бросил его на диван, достал позолоченный портсигар с монограммой на крышке. Открыл его, предлагая пахитоску полковнику:

– С разными людьми довелось беседовать – я, знаете, человек коммерческий… А вот с жандармским полковником знакомлюсь впервые.

– Эка беда! – иронически ответил полковник, беря пахитоску.

 – Оно только начни! Глядишь – и привык. – Никольский засмеялся, довольный.

Глава вторая

Двадцать пятое января. День. Федор Достоевский

Федор Михайлович вышел из типографии и поежился от промозглой, знобящей и так ненавидимой им зимней сырости. Ну была бы зима как зима – с бодрым морозцем, густым, благодатным снегом! Как бы душа радовалась! А тут снег, не успев коснуться мостовой, превращается в грязь, месиво.