Записки партизана сцены. Ал кого лик, или Красна чья рожа

Видимо, из этого магазина “марокканские кЯмни”, так называл их Башка, отправлялись к новым владельцам, во имя Джа и покойного Боба Марли.

Башка предлагал, а я сомневался, стоит ли.

Здесь нужно пояснить: я всегда предвзято относился к прелестям, да и вообще к наркотикам. Возможно, это издержки воспитания или комплексы, я затрудняюсь ответить. Но, по приезду в Москву я принципиально и категорически употреблял исключительно алкоголь. Башка очень сокрушался по этому поводу и иногда говорил, что отдал бы многое, лишь бы увидеть меня “под …”, подразумевая конечно же тяжёлую артиллерию, “мебель”, как принято было говорить тогда.

В этих случаях он любил цитировать героев из культового фильма “На игле”, рассказывая о героиновом приходе.

Не судьба, мой друг, не судьба…

В итоге, по неизвестной причине я согласился и мы курили “марокканца”. Для меня было дико “долбить” в публичном месте, когда вокруг люди, и не только. Казалось, что все, проходящие мимо, пристально и подозрительно смотрят и перешёптываются.

Женщина, стоящая рядом с коляской что-то требовательно шептала ребёнку, при этом указывая на нас рукой и подозрительно прищуриваясь. Девочка, а это была девочка, выслушав её, быстро убежала. "Ну фсё, пиздец, устроился на работу" – подумал я, глядя вслед убегающему ребёнку. Предположительно он бежал за подмогой и милицией.

Меня выстегнуло на измену. Но, это быстро прошло. Настроение и состояние были прикольными, и я успокоился. Мы погуляли по парку демонтированных скульптур и выдвинулись в сторону театра, который базировался на Поварской, в “доме имени Баронессы Фон Грушенвальдек”.

Невидимки.

Нас встретил завмонт, невысокий щуплый мужичок лет сорока. Черноглазый брюнет в чёрном байкерском кожаном жилете и чоперах. Жилет и чоперы, это то, что я запомнил. Естественно, на нём были джинсы и майка, тоже чёрные. И чёрные кожные перчатки без пальцев. И чёрные носки, возможно.

Вообще, как я узнал позже, технический персонал театров во время спектакля ходит в чёрной униформе, чтобы не бросаться в глаза зрителю.

На уровне символизмов можно сравнить это с интроекцией, своеобразным растворением в “свете звёзд”.

Нарисовался странный образ: чёрная униформа роднит её адептов с монахами-чернецами, бегущими от жизни и самих себя в монастыри, с той лишь разницей, что “партизаны сцены” находят приют в “храмах” искусства. Для некоторых это билет в один конец.