Взрыв. Прошлое. Настоящее. Будущее.

Мишель явно что-то втолковывает Джону, но мне не кажется, что он говорит с ним, как с ребенком. Впрочем, Джон и не ребенок, это я его так воспринимаю. Для своих пятнадцати лет он очень высокий, ниже меня всего на пол головы, а я никогда не была коротышкой, даже громаде Мишелю я выше плеча. Пусть мне это и не по душе, но Джон вырос.

Когда мы уже подошли друг другу, Мишель кивает Джону и говорит мне:

– Уверен, этот молодой человек хочет тебе кое-то сказать.

Джон не выглядит, как человек, желающий что-то сказать, и я бросаю на Мишеля вопросительный взгляд, но его лицо ничего не выражает, а вот Джон явно нервничает.

Я приобнимаю его за плечи и бодро начинаю:

– Ну, что стряслось?

Мишель бросает на Джона странный взгляд и уходит, а Джона словно прорывает:

– Иззи, я не виноват, надеюсь, ты это поймешь.

Такой ответ меня не на шутку пугает. Что он натворил?

– Скажи мне. – мягко прошу я. – Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно.

Джон кивает и, набрав в грудь воздуха, продолжает оправдываться, еще больше пугая меня:

– Оно само получилось, я этого не хотел.

– Джон, что случилось?

– Я тоже донариум. – выпаливает он.

От облегчения мне хочется смеяться, но Джону явно не до шуток, он до смерти боялся мне это сообщить. Я обнимаю его, но ничего не говорю, просто потому, что не знаю, что сказать.

– Ты не злишься? – недоумевает он.

– Что? Конечно, нет. С чего бы?

– Но я всегда думал, что это плохо – быть донариумом.

– Кто тебе это сказал? – спрашиваю я, уже заранее зная ответ.

– Дядя Гордон.

– Кто же еще. Джон, послушай, нет ничего плохого в том, чтобы быть донариумом, дело ведь не в том, обладаешь ли ты чем-то особенным или нет. А в том, как ты это используешь. Можно быть обычным человек и убивать людей, а можно быть донариумом и спасать других. – сама от себя не ожидала такой отповеди, но Джону это нужно, а значит, он это получит. – Посмотри вокруг. Почти все эти люди – донариумы. Можешь сказать о них что-нибудь достаточно плохое? – Джон качает головой, внимательно меня слушая.

 – Мама ведь тоже была донариумом. – тихо добавляю я. Об этом я никогда ему не говорила, вообще, говорить о родителях я не люблю – такая рана не заживает.

– Знаю. Дядя сказал, из-за этого маму с папой и убили.

– Сукин сын. – бормочу я. При следующей встрече он у меня попляшет. – Это не так, их убили не из-за этого. И не из-за нас. – мне тошно от того, как легко дается мне эта ложь.