Четыре пера

Ту же трусость он предвидел, думал над ней, представлял себе её действие и её последствия, уклонялся от неё и укорял себя за это, совсем как ты. И тем не менее, когда настал, резко и внезапно, момент действовать, потерпел ли он неудачу? Нет, он наоборот преуспел, и всё по причине этого самого предвидения. В Крыму я встречал людей, которых мучило воображение перед боем, но в бою они походили на фанатиков Востока. Как это там – “Кто трус – я?” Помнишь строчки:

“Кто трус – я?

Кто обзовёт негодником? Башку мне рассечёт?

И дёргая мне бороду, подует мне в лицо?”

Вот и всё, в двух словах.

Ах, если бы я это высказал в ту ночь!

Мимо их стола, по пути к выходу, прошёл один человек, потом другой. Сатч, замолчав, оглядел зал. Он был почти пуст. Лейтенант посмотрел на часы – стрелки миновали одиннадцать. В эту ночь обязательно нужно составить какой-то план действий. Услышать рассказ Гарри Фивершэма – это ещё не всё. Что ему, опозоренному и уничижённому, теперь делать, вот вопрос.

Как заново начать жить? Как наилучшим образом скрыть свой позор?

– Тебе нельзя оставаться в Лондоне, прятаться днём, а выходить украдкой лишь ночью, – дрожащим голосом сказал он, – это слишком похоже на…

Тут он спохватился, но Фивершэм закончил за него:

– Это слишком похоже на Вильмингтона, – спокойно сказал он, имея в виду историю, рассказанную отцом так много лет назад и с тех пор ни на день не забытую им.

 – Но я закончу не так, как Вильмингтон, в этом я Вас уверяю. Я не останусь в Лондоне.

Он произнёс это с духом решительности. Он и в самом деле уже составил план действий – то, о чём так беспокоился лейтенант Сатч. Тот, однако, был занят собственными мыслями.

– Кто знает о перьях? Сколько человек? – спросил он, – назови их фамилии.

– Тренч, Каслтон, Виллоуби, – начал Фивершэм.

– Все трое сейчас в Египте. Кроме того, по возвращении они, вероятно, будут держать языки за зубами, ради чести своего полка.

Ещё кто?

– Дэрмод Юстас и… и… Этни.

– Они болтать не будут.

– Вы, возможно Дарренс, и отец.

Сатч, откинувшись на спинку стула, уставился на него:

– Твой отец?! Ты написал ему?

– Нет, я сам поехал в Саррей и рассказал.

Снова лейтенант Сатч почувствовал угрызения совести.

– Ну почему я не заговорил тогда, в ту ночь? – сказал он в бессилии.