Убить еврея

История Византии не стала уроком истории ни для кого. Все это Артём прекрасно понимал, но ничего не мог поделать с собой – он однозначно был на стороне раздираемой на куски Сербии. Только журналистская этика не позволяла ему взять в руки оружие. А этика врача – хоть он так и не окончил медицинский – не позволяла не оказывать первую помощь хорватам, если он оказывался «по ту сторону баррикад».

Но однажды он все-таки сорвался. Он остановил… наступление! Очень просто – просто развернул танки. Никто ничего не понял. Но, когда прошло первое оцепенение и стали собирать раненных, почти истерично обсуждая, как же все это случилось, Артём начал понимать.

Словно со стороны он увидел прущие танки хорватов, ужас и отчаяние на лицах сербов, услышал их крутую матерщину вперемешку с обращениями к Богу и почувствовал, как с него самого катится пот. Реки пота. Мирчо, попросивший его перевязать раненых, остолбенел – Артём, словно похудел на 10 килограммов. Его трясло. Мирчо списал это на банальный страх и хлопнул его по плечу: «Ничего, братка, все наложили в штаны. А теперь вставай, там из Радована кровь хлещет».

Потом был костер, водка, снова и снова вольные пересказы случившегося и полная уверенность в чуде Господнем. Ничем иным объяснить поведение противника было не возможно.

В эту ночь Артём не спал. Точнее, когда все, наконец, улеглись, он был уверен, что провалится в сон и будет спать, даже если начнется наступление. Но через три минуты – смотреть на часы до и после сна стало привычкой – проснулся. Салатовые человечки смотрели на него с нескрываемой грустью.

Нет, скорее, в их взгляде была обреченность и тоска, словно эксперимент, с которым они связывали последнюю надежду, потерпел полное фиаско.

– Я не боюсь, – сказал Артём, – вы же видели. Но человечки грустно покачали головами и распылились. Не исчезли, как в прошлый раз, а именно распылились. Артём почувствовал злость – на них, потому что вместо того чтобы похвалить его за сегодняшнее, они впали в депрессию, на себя, потому что чувствовал себя виноватым перед ними.

Злость удваивалась оттого, что обе ее составляющие были иррациональными. Словно все остальное было рациональным. Артём понял, что здесь его время кончилось.

Утром он улетел.

*****

В Женеве, в командировавшую его газету он дал материал, который от него ждали, а тот, что написал «для себя», отправил в Москву. Через какое-то время русские танки совершили свой головокружительный въезд в Югославию. Было много шума и много надежд.