Лето, в котором снова ты

Крики затихли. Оля вытерла уже порядком испачканное лицо рукавом и повернулась. Парня в бессознательном состоянии уносили под руки с площади. Спина была вся в кровавых полосах, рубаха изодрана.

Следующей забрали проститутку. Казалось, она не боялась вообще ничего. Кокетливо подмигнув караульному и покачивая бёдрами, она двинулась к палачу. Оля не слышала, что она ему говорила, но когда женщина подняла руку к его лицу, желая, видимо, приласкать и воззвать к его мужскому началу, она тут же поплатилась за свое нахальство.

Двое дружинников резко схватили её и бросили навзничь. Палач брезгливо плюнул под ноги и принялся приводить наказание в исполнение.

Десять вскриков. Никто не пришёл за ней. Избитая и униженная, она уползала с площади сама. Никто даже не повернулся в её сторону. Не попытался помочь. Все сторонились и отводили взгляды.

"Вот и я так поползу, одна…"– с ужасом подумала Оля.

Вдруг возле клетки появилась птица. Чёрный хвост с зелёным отливом красиво свернул на солнце.

– Глаша? – не поверила Оля своим глазам.

– Кррра, дерррржись!

Сорока стремительно вспорхнула и улетела в сторону города.

Караульный отпер дверь. Не дожидаясь грубых понуканий, Оля сама вышла из клетки и на ватных ногах пошла на площадь. Приговоренный к смерти псих из соседней камеры разговаривал сам с собой и жутко смеялся, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Дружинники встали спереди по бокам от Оли.

Она скинула ветровку, оставшись в тонкой майке. Утренний холод моментально пробрал до мурашек.

Своим взглядом ловила взгляды из толпы. Любопытствующие. Народ шушукался и показывал на неё пальцами, будто на диковинку.

"Гиены… Падальщики…"

Из толпы на неё внимательно смотрели два пронзительных огонька глаз. Мальчуган в тёмном плащике с капюшоном смотрел на неё внимательно, не мигая.

"Почему он так смо…"

–Ааааааа!

Первый же удар обжег ей спину, рассекая кожу. Снова непрошенные слезы.

Оля рухнула на колени.

– Два!

– Аааааууууу!

– Три!

Хриплый вскрик и ощущение, что плеть прошлась ей сквозь мясо до костей.

Держаться гордо и вертикально больше не было сил. Оля упала на червереньки, чтобы не пробороздить лицом мощеную площадь.

В десятый удар палач, казалось, вложил все оставшиеся силы. Последний вскрик, полный боли, и тут же второй, уже не её:

– Олюшка моя!

Перед лицом мелькнул знакомый кожаный браслет. А затем обступившая её темнота забрала с собой и боль, и отчаяние, и надежды.