Обломки мифа. Книга 2. Враги

Эти слова подстегнули Агафона, он вскочил с места и просился к августе, стал сушить поцелуями её слёзы, правая рука его легла на её плечи, а левая соскользнула в разрез хитона и стала ласкать правую грудь.

– Пошли в спальню, – шепнули губы Феофании.

И Агафон, повинуясь им, подхватил на руки василису и понёс её на ложе в соседнее помещение.

Они были счастливы некоторое время. Агафон смотрел на Феофанию влюблёнными глазами, и она чувствовала себя богиней под его восторженными взглядами. Феофания знала, что Агафон будет её защищать, будет ей опора и кинется в огонь и воду, если потребуется.

И ей хорошо было с ним на ложе. «Что тебе ещё надо, Анастасия?» – спрашивала Антонина. Феофания не знала. Ей стало скучно. Она от случая к случаю приглашала посторонних мужчин к себе на ложе, что вызывала бурную ревность Агафона. Но он ей всё прощал, а это уже не прощала она ему. И ей было по-прежнему скучно.

Никифор, узнав про связь своей жены с катепаном Агафоном, эту связь одобрил и поражался её случайным связям.

«Что же ей ещё надо?» – удивлялся он.

Феофания по-своему любила Агафона, но ей с ним было скучно, ей хотелось взрыва чувств, ей хотелось умирать от любви, ей хотелось бури.

Глава 7

Через год после восшествия Никифора Фоки на престол Ромейской державы в Новый Рим прибыл с Афона монах Афанасий.

Арабы-мусульмане вытесняли христиан со старых земель, завоёванных ещё Римской империей – Африки, Сицилии, Палестины. Часть населения принимало веру и язык завоевателей, часть уходило к единоверцам в Византию.

Особенно много было монахов. Они сначала приезжали в град Константина, а оттуда уже расходились по всей Империи.

И на Афоне появились пришлые монахи. Пещер для жилья на Святой Горе на всех не хватало, иконы размещать можно было разве что на деревьях. Строительство храма было просто необходимо.

Вот эти обстоятельства и вынудили Афанасия предстать перед василевсом Никифором Фокой. Но предстал он перед ним, как отец перед блудным сыном, хотя и был лет на пятнадцать младше императора.

Афанасий на своём добром лице пытался изобразить гнев, но получалось это у него не очень хорошо.

Фока же встретил молодого старца не в золоте и порфире ромейских императоров, а обыкновенной одежде простого смертного. Он облобызал руку Афанасия, привёл его во внутреннюю палату своего дворца, сел рядом с ним и сказал со смирением:

– Каюсь, отец Афанасий, и признаю, что, я грешный, и есть виновник твоих скорбей и трудов.