Жизнь и судьба инженера-строителя

, будучи в Ленинграде на курсах по повышению квалификации, узнал от Бориса Фертмана телефон и адрес Димы, который к тому времени был уже семейным человеком, деканом факультета ЛПИ; встретился с моим спортивным наставником и одним из своих кумиров в его квартире, расположенной недалеко от Московского вокзала; интересно, что когда-то она, вероятно, была коммунальной: от входной двери шёл очень длинный коридор, с левой стороны находились двери в комнаты, а с правой – сплошная стена; и только в конце коридора была большая комната – кабинет хозяина, в котором помимо письменного стола, расположенного у окна, в центре комнаты стоял большой стол, заваленный бумагами и чертежами; дома кроме нас никого не было, жена с дочкой жили на даче; мы сели пить чай, вспомнили Рубцовск, нахлынули воспоминания о школе, о спортивных успехах; затем Дима рассказал, что его научная специализация – проектирование морских нефтяных платформ; совместно с американским учёным написал монографию, которая уже на выходе, даже показал мне её макет; я рассказал о своей работе по внедрению эффективных бетонов в Сибири и на Дальнем Востоке; кстати, я планировал этим летом поехать полечиться и отдохнуть в известном санатории «Сад-город» (лечебные грязи) под Владивостоком; Дима сразу сказал мне, что ректором ДПИ работает его однокашник, они все годы учёбы жили вместе в одной комнате общежития; забегая вперёд, отмечу, что летом мне не удалось достать путёвку в престижный санаторий и пришлось обратиться к ректору ДПИ за помощью; он был рад весточки от своего друга и сразу позвонил главврачу санатория; я без проблем выкупил путёвку и лечился грязями, после чего меня три года не беспокоили боли в пояснице и коленях; пробыл я у Димы дома около часа, оба мы были рады встрече и расстались довольными; прошло ещё порядочно лет и однажды в Братске я получил известие о том, что мой дорогой товарищ умер; помню, придя с работы домой, где никого не было, сел за письменный стол и прочёл печальное письмо; всё вспомнилось, слёзы непроизвольно хлынули из глаз, я зарыдал так, будто перед моими глазами был труп моего любимого товарища; слёзы текли у меня из глаз несколько минут, чего со мной не случалось давно; я испытывал какой-то внутренний тон душевного потрясения, как будто я присутствовал на его похоронах, хотя находился за тысячи километров от Ленинграда; это известие ударило в сердце, я плакал и представлял себе его, как знал, видел – хотелось говорить о нём, но не с кем; я долго сидел, погружённый в отчаяние