Весенние каникулы Дьявола на Лазурных берегах

Ну, а в то время, уже далекое от нас, каждый раз, вкусив любви, ее рабыня стонала так забавно, что вынуждала любовника невольно рисовать в воображении своем смешные сцены: «Бедный принц монакский, на смертном одре возлегая, просил дворецкого окно в его опочивальни скорей закрыть, чтобы не слышать крики страстной Жанны, что часто долетали до его ушей на крыльях сизых голубей, вызывая в нем злость и раздражение».

– Надеюсь, ты найдешь под ложем в моей опочивальне старенькую книжицу, – продолжил было говорить магистр, но Борис, снова не сдержавшись, сказал ему в довольно резкой форме:

– Сир, скажите честно, нужны ли вам те кучи фолиантов или всего лишь эта старенькая книга, за которую вы сейчас цепляетесь, как утопающий в водовороте за соломинку? Ей-богу, в вашем положении придется быть куда яснее, а не вилять, как кот хвостом…

К счастью, его невежливый совет прервал звонок, и ассистентка, как бы вдруг появившись из ниоткуда, немедля поднесла к голове магистра телефон, и, словно гром, из черной трубки раздался до боли знакомый Борису голос пройдохи-президента Жака:

– Ходят слухи, что ты поругивал меня за то, что я тебя когда-то поместил в этот замечательный… дом престарелых, где все удобства есть не в огороде и можно всласть еще пожить и ни о чем особо не тужить…

На что магистр, неожиданно приободрившись и вновь воспрянув духом, вежливо прервал мерзавца Жака закрученным словцом:

– Уж больно быстро, милый Жак, до вас в Париж доходят мои предсмертные слова! Сдается мне, что их расставленные в комнате жучки на крылышках своих доносят до Елисейского дворца? И если ты решил, что уже пришла пора гиенам рвать на части еще не сдохнувшего льва, то явно совершаешь ты очередную глупость.

После тревожного молчания все тот же голос неуверенно ответил:

– О! Милый друг, ну как ты мог подумать про меня такое? Ведь я тебе обязан тем, что столько лет служу своей стране!

– Какой я тебе, к черту, друг? Я твой хозяин, а ты зарвавшийся мой раб и лучший ученик мой – Николя Коварный, когда придет занять твой трон, тебя же и осудит публично в трибунале.

А может быть, еще и сам я смогу подняться, чтобы лично взять тебя за жабры! – закричал магистр, и испещренное морщинами лицо порозовело настолько, что его седая голова стала похожей на сморщенное яблоко, упавшее на землю, которое слегка припорошило первым октябрьским снежком.