18 Х 9

И облечется он в новую форму, в образ земного бытия, и превратит эту земную реальность в небо, в высокую, достойную человека цель, в настоящую, осязаемую, благородную жизнь. Главное, чтобы этот огонек не погас раньше времени, чтобы вера близких, любящих людей в него не иссякла, чтобы не затопталась душа его грубым и бездушным прагматизмом, который зачастую навязывает крылатой юности бездарная потухшая зрелость.

Но.

Взросление – это не только приобретение, восхождение, полет и мечта; это еще и путь разочарований, потерь и неудач.

Обретение новой формы существования всегда проходит болезненно. Но боль эта излечима и временна, потому что только предваряет радость, счастье и новую мечту – жизнь.

Так вот, мы с Серегой и прочими спортсменами, ждавшими тренера у железной двери спортивного зала, были из тех, кто любил две вещи: волейбол и мечтать. Мы считали, что если мы фанаты этой игры и на всю жизнь преданные ей люди, то, как бы мы ни выглядели, какого бы происхождения ни были, мы самые настоящие волейболисты: бесподобные и окрыленные! Ничем не хуже остальных, даже тех, кто оказался на самой вершине олимпа.

Единственное – мой друг все-таки был более скромным и реалистичным человеком, чем я. И хотя в своих мечтах он не раз представлял, как высоко прыгает и технично бьет в три метра перед своей девушкой (очень красивой, неземной, сидящей в первых рядах многотысячного стадиона и болеющей за него, Серегу, лучшего из всех на свете парней), – но все же, надо сказать, он никогда не утверждал, что планирует играть в волейбол профессионально.

Однажды он сказал мне (почти как в анекдоте про Чебурашку, когда Гена спросил, слышит ли он его, а тот ответил: «Гена, посмотри на меня: конечно слышу!»), когда мы с ним пили пиво на Финляндском вокзале: «Посмотри на меня, Андрей, какой из меня, на фиг, волейболист!» Серега был трезв в мыслях о себе, даже когда пьянел.

Я, так же как он, мечтал и о девушке, которая смотрит на меня со скамейки стадиона, и о том, как я даю интервью телевидению, и обо всем таком, без чего любому нормальному пацану жить невозможно: что тебя любят просто за то, что ты есть; что восхищаются твоими достижениями; что ты совершенный и неподражаемый – всеми любимый, единственный в своем роде, неповторимый.

Но я все же хотел большего. Я не был реалистом, в отличие от Сереги, и в самой глубокой впадине своего сердца хотел стать богом, как те, которые сияют на самой вершине.