Литовский узник. Из воспоминаний родственников

Вокруг – неровные поля с перелесками, дальше чернели леса.

Больше дворов – добротные, с хорошего леса, надолго ставленные. Всевозможные постройки, пристройки окружали их в просторных ухоженных усадьбах.

Над рекой в темных оврагах и бочагах еще лежал синеватый туман, а на открытых местах быстро таял до бело-прозрачной дымки; она исчезала и только вдали, укрывая вершины деревьев, казалась плотной, вилась над лесом рыхлой извилистой лентой, обозначая русло.

Вскоре Иван был на месте. Высокая, густая, пестреющая разноцветьем, росистая в утренние часы, душистая трава бесшумно валилась за косой ровными рядами.

Они влажно блестели зелено-матовым цветом под лучами раннего солнца, от них дымился и дрожал прозрачный пар с устойчивым запахом свежескошенной травы. Равномерные, размеренные движения рук и всего тела, сочные звуки отточенной косы, пение птиц, свежие запахи трав, леса – все это наполняло его прекрасными ощущениями, и радость душевного покоя овладевала им.

Он успел скосить порядочный клин, когда пришла Настя.

Она сложила все принесенное под куст орешника, расстелила на траве холстину.

– Па-а-пка, обедать!

Иван неторопливо подошел, вдохнул полной грудью, шумно выдохнул:

– Хорошо! Что за благодать, три часа махаю, а будто не устал.

Настя налила из бидончика миску щей, квас, оглядела скошенную полосу, взглянула на отца, на его прилипшие ко лбу волосы, влажную на спине рубаху, сказала:

– Что-то не похоже, отмахал поле целое.

Он, не отрываясь, выпил квас, опустился на траву, взял ложку.

– А себе?

– Да я только что. С мамой.

Она сидела напротив в ситцевом горошковом платье, крепкая, стройная, поджав ноги, облокотясь сзади на руку. Аккуратно уложена в тугой узел на затылке русая коса, выразительное, цвета здоровой молодости, чуть полноватое, как у отца, лицо, густо-серые, почти дымчатого цвета, с длинными мохнатыми ресницами, большие глаза.

– Наработались вчера? Долго вас держали, – сказал Иван, хлебая щи, поглядывая на дочь.

– И не спрашивай. Цельный день. Морковь пололи, свеклу: обуяла трава, заросло все. Завтра Иван Игнатьич всех старух сгонит. Может, с мамой пойдем. Успевать надо, скоро уборочная.

– Да-а, всем достается, спать недосуг.

Иван пообедал, обтер ладонью усы, стряхнул со штанов хлебные крошки. «Отдохнем чуток», – бросил на траву куртку, снял сапоги и лег на спину, запрокинув руки за голову.

В высоком небе кудрявились белые облака.