Ничего не бойся. С нами Бог! Памяти о. Германа Подмошенского

Нас предупредили, что в это время в наш лес ходит медведь, но я не верил и говорил: «А, это чушь»!

И вот поздно вечером, сижу в восторге, пишу поэму, как вдруг слышу на кухне, а у нас кухня отдельно от моего здания, кто-то швыряет посуду. Думаю, «Господи, помилуй, полночь, кто же там забрался и бросает посуду? Совершенно не понятно». Взял фонарик. Как обычно, не работает, зажег свечечку – потухла.

Что делать? И вдруг я сообразил: медведь окаянный влез в нашу кухню и там расчищает, швыряет нашу посуду, ищет там что-то такое.

А я один. Лес, ночь, ни света, ничего. Что тут делать? Как тут быть? Он может сюда прийти.

И вдруг дивная мысль, я подошел к моему офису, конторе, говоря по-русски, у меня там был магнитофон. Громкость поставил на максимум, а там был Бах, кантата № 94. Включил. И в этот момент раздался Бах на весь лес! Красота невероятная!

Слышу, миша мой испугался и побежал. Я достал маленький бюст Баха, поставил в углу, и меня Бах теперь «спасает». Святой жизни был человечек.

Ему, конечно, не было открыто Православие, потому что православные миссионеры боялись в то время что-то делать. Мы сейчас не боимся, а в то время наши русские боялись протестантов переводить в православие. Таким образом, я Баху благодарен.

Богослужение с ланью

Как-то утром братия выбрали красивое место, принесли книги и начали служить Успенскую заутреню (в пустыни). Вдруг из леса вышла лань и легла рядом, с любопытством оглядывая новых соседей, появившихся здесь с совсем иными целями, нежели их предшественники – охотники.

Братия лишь изумлённо переглянулись. Но самое удивительное ждало впереди: дошли до момента в службе, когда все в храме встают, на песни Пресвятой Богородице перед девятой песнью канона, – и лань встала! Кончилась песнь, лань улеглась опять и не ушла до конца службы. «Как же близок Бог!» – подумалось братии.

Плач о потерянном Рае

Как-то Великим постом выдался очень трудный день. Я зашел в келью отца Серафима. Было уже поздно. Он сидел в темноте, и вид у него был изможденный.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего, – ответил он по обыкновению.

И тогда я излил все свои страхи и горести душевные: дескать, мы тут убиваемся, а всем наплевать.

– И некому мне помочь, когда ты нужен – и тебя рядом нет.

Отец Серафим потупился. Я наклонился к нему: в такие минуты мне так бывала нужна его поддержка, его слова. Но единство душ наших было бессловесным, оно крепилось перенесенными вместе тяготами.