Старые тетради

Тот, узнав обстоятельства нашей поимки, давай топать ногами и кричать на нас:

– Ага, попались, воришки, давно я вас ищу, вот всех троих теперь в острог!

Мы, перепуганные до смерти сельские мальчишки, в три голоса в рёв, а все вокруг, кто были в кабинете, давай хохотать. Потом директор поутих:

– Ладно, – сказал он, – угомонитесь, на этот раз я вас отпущу, но если ещё раз попадётесь – тогда точно пойдёте в острог!

Отобрал он у нас наши сумки как орудие преступления и выгнал из кабинета:

– Идите с глаз долой, да больше не попадайтесь!

Мы, несказанно обрадованные тем, что нас отпустили, рванули было со всех ног домой, но остановились, осознав, что за потерянные сумки нам всем всыпят по первое число, ведь в то время каждый кусок ткани был на вес золота.

Сумки надо было как-то возвратить, и вот я решился пойти обратно к директору совхоза просить вернуть наше имущество. Иду, а самому страшно, ну, думаю, как ребята убегут, а меня в острог одного? А сам иду…       Сидевшие в кабинете при моём появлении снова расхохотались.

– Чего тебе? – спросил директор.

– Дядь, отдай сумки, – я ему, – а то с нас матери шкуры поснимают.

Они все опять в смех, но сумки всё-таки отдали и взяли с меня слово, что мы воровать колосья больше не пойдём. На этом моя ячменная история была закончена, я с детства крепко держал данное слово, кроме того к этому времени уже и не требовалось добывать пищу таким скользким и опасным путём, мать теперь как-то умудрялась доставать пропитание, хотя и было нам всё равно очень трудно.

Нам с ней было трудно всю жизнь, но всё же мы сумели пережить те бесчисленные невзгоды, которые выпали на нашу долю и продолжались не один десяток лет.

А на дворе был уже 1934 год.

1934 год

В тот год весна и лето выдались не в пример бедственным прошлогодним, погода стояла очень благоприятная, в огороде всё росло, как на дрожжах, и там нужно было постоянно полоть сорняки, ухаживать за грядками, бороться с вредными насекомыми, снимать урожай, мать одна билась со всем этим, но сил её не хватало.

Сестра Мотя была ей не помощница, ей уже исполнилось пятнадцать, что было совсем взрослым возрастом для детей тех тяжких лет, сполна хлебнувших взрослого горя, и она в поисках лучшей жизни уехала работать в город Грозный на нефтяные прииски по призыву заезжего посланника – завербовалась, так это тогда называли.