Бабушка, у которой был танк

Даже не знаю точно, какой день сегодня. Думала, что суббота, а вон, уж воскресенье. Один раз даже праздник проглядела. Собралась справлять, а оказалось, что он уже прошёл.

– Мам, ну хватит плакать. Слезами горю не поможешь. Только себе душу травишь.

– Обидно уж очень, Серёженька. Ты ведь знаешь, я какая обидчивая.

– А приёмник что, не работает?

– Гудит только. Раньше я иногда слушала, сколько времени скажут, а теперь он только гудит.

– Мам, я новый привезу. Радиола называется.

– Серёженька, зачем новый. Этот ещё хороший. Совсем ещё не покарябанный, такой хороший. Ты посмотри, что там внутри. Может, сделаешь, – перестав плакать, попросила она.

Пока её Серёженька растапливал печку, а шофёр Василич, с которым сын её так и не познакомил, извлекал из портфеля различные яства, она успела поведать им о своём житие-бытие, о деревенских новостях, самых значительных за последние годы. Она успела сообщить только самое главное – что кур и скотину вот уже несколько годов совсем не держит – нет сил смотреть за ней, что воду носит иногда Леля, иногда Степанида, иногда ещё кто-нибудь по доброте души, что хлеб и другие продукты тоже они покупают ей в магазине, даже просто угощают.

Рассказала, кто умер, кто женился, кто уехал отсюда, кто что натворил, кто чем занимается, но всё равно не высказала даже тысячной доли того, что хотела рассказать. Рассказать ей хотелось многое – не хватило бы и недели, чтобы всё выслушать. Говорила Груняша быстро, боялась, чтоб не перебили, даже не обращая внимания, слушают её или нет.

Но всё это было интересно только ей.

– Мам, хлеб есть? – перебил её сын, – а то мы хлеба не привезли с собой.

– А как же, – засуетилась Груняша, – только он не дюже свежий. В столе. Выдвини ящичек.

Среди грязных ложек в чайной крошке и ещё какой-то шелухе лежала четверть буханки засохшего ржаного хлеба. «Таким хлебом можно запросто пробить самую крепкую голову», – подумал Сергей Иванович.

Осторожно потрогав хлеб пальцами, он тут же задвинул ящик обратно.

– Ладно обойдёмся без хлеба как-нибудь. Василич, открывай бутыль.

– Уже готово, – ответил тот, ставя на середину стола пятизвёздочный коньяк.

– Мам, как же ты ешь такой хлеб?

– А я его покрошу в щи или ещё куда, или попарю над кипятком. Как принесут несколько булок, и не знаю, что с ними делать. Пока одну осилю, остальные уж посохнут.