Краски серых переулков

А эта троица, трезвеющая в непробудном сне, вдыхала в кухню жизнь.

Оглушающая и парализующая вспышка с размаху бьет в голову, приказав болезненно выдохнуть и поежиться. Воспоминание бесцеремонно выбило все запертые для него двери.

«Почему сейчас? Почему именно сейчас ему надо всплыть?»

Окидывая взглядом кухню, в поисках виновника, кожей ощущаю ту же окутывавшую атмосферу, как в один из давних дней. Кто бы мог подумать, что схожее окружение вызовет шторм в голове.

Бессильно обхватываю руками затылок и запрокидываю голову назад.

Через секунду напряженного ожидания я сдаюсь на растерзание собственной памяти.

К тому моменту я уже смирилась с тем, что дом стал тюрьмой. Согласилась терпеть и абстрагироваться от Люды с ее собутыльниками. Согласилась просто переживать моральное и физическое насилие над собой, не жалея себя за несчастную долю и не питая ненависти к этим людям.

Поделать было ничего нельзя, а жить хотелось.

Ничего не оставалось, как признать главой моего дома Люду. Та жила в нем и звала «своим».

По ее неписаным правилам базового уважения мне не полагалось. Что уж говорить о заботе, еде и обеспечении деньгами. Все это ей и в голову не приходило, я ведь, как-никак, взрослая девочка, могу повертеться и поулыбаться взрослым дяденькам на улице за несколько купюр.

Кошмарные заработки на пропитание в одиннадцать лет я смогла переделать в «нереальное», фальшивое воспоминание.

Уже тогда было понятно: если я не защищу свою психику, стану моральной калекой.

Со временем я осознала, что родители вытащили Люду из какого-то захолустья.

У той даже не было квартиры, ей дали наше жилье. А вместе с ним и право на меня, варварство и насилие.

«Родители…»

Второе красочное воспоминание перекрывает первое.

Снова яростно трясу головой, моля черепную коробку вернуть первое, не так душившее.

«Жалкое мерзкое существо».

Слова-фавориты Люды, после которых лился ряд прочей ругани, все более отвратительной и бессмысленной. В меня летела посуда, тело становилось грушей для рук, избивавших во благо, ради «воспитания».

И все заканчивалось либо выкидыванием за порог, либо спасением за дверью моей комнаты.

– Убирайся, сучья шлюха!

В тот вечер Люда напилась в стельку вместе с двумя напарниками по алкогольному ремеслу. Все под стать друг другу: осунувшиеся расплывшиеся лица, сгорбленные потные спины.

Слова Люды не пробились через стену, давно воздвигнутую за грудной клеткой, и проскочили мимо. Только слегка отстучали в ушах.