Адам Кодман, или Заговор близнецов

Меня не интересует соответствие академическим стандартам. Меня интересует успех у публики. У вас есть возможность попытаться оставить от Данте побольше. Если вам удобнее, называйте эту затею «по мотивам Ада». Было приятно познакомиться. За кофе я рассчитаюсь. Всего доброго, – всем своим видом Гоннор показывал, что разговор закончен. Но я не торопился.

К нашему столику подошел высокий сероглазый мужчина и нежно посмотрел на Гоннора.

– Гарри, познакомьтесь. Это Энни Папетти, наш режиссер.

– Вот он какой, наш Вергилий.

Я думал, вы старше, – томно улыбнулся итальянец и подал мне руку.

– Я не Вергилий. Я его заместитель. Вергилий в Мадриде, – попробовал пошутить я и покраснел от рукопожатия. Оно было явно «со смыслом».

– Как печально, что эти невежды решили ставить Данте на английском. Может быть, вам удастся переубедить Тони. Гарри, вы говорите по-итальянски?

– Читаю, – ответил я и покраснел еще больше.

– Не может быть и речи, – лениво запротестовал Гоннор. – Если только мы не хотим прогореть.

На итальянском будешь ставить «Паяцев».

– Очень жаль. «E caddi, come corpo morto cade»[21 - «И я упал как падает мертвец» пер. М.Лозинского. Для знатоков и почитателей творчества Данте этот стих (142. AD.V.) является своего рода паролем для узнавания «своих». Не знаю, есть ли в этих словах какой-то мистический смысл, но аллитерация – выше любых похвал.], – печально улыбнулся Папетти, и я решил, что мне пора.

– Гарри, у вас три дня. Не стесняйтесь мне звонить.

По любому поводу, – услышал я продюсерские наставления, уступая дорогу в проходе официанту – рослому негру в красной косоворотке с хрустальной миской осетровой икры во льду. Заказ долларов на триста. «Мог бы и меня угостить», – обиделся я уже на улице.

На мне висели два реферата слабоумных профессорских студентов, страниц по сорок каждый, статья про Абеляра, где, конечно, и кот не валялся, итоги литературного конкурса в «Русском бизнесе», а теперь еще и этот дурацкий сценарий, простите, либретто, в котором никак не меньше двухсот страниц.

Единственное, что успокаивало – дантовский первоисточник я знал почти наизусть.

Ужас охватил меня позже, в сабвее, где-то между 23-й и 14-й станциями, когда я распечатал конверт и взглянул на либретто. Ни слова великого флорентийца я не нашел. Весь текст состоял из режиссерских комментариев к «Аду» на плохом английском.

Вот она жадность. Вот оно стремление заработать на невежестве.