Сталинград. Том седьмой. С чего начинается Родина

Это циничное, агрессивное, убеждённое в своей безнаказанности пархатое племя, казалось, не слышало другого набата – иступлённого грёма шахтёрских касок, в конец, отчаявшихся, чумазых горняков на Горбатом мосту, ни стона рабочих, выброшенных за ворота промышленных индустриальных гигантов, знаменитых на весь мир заводов и комбинатов, ни детского плача в их голодающих семьях. Их стоны и плачи, брань и проклятия, заглушали бравурные звуки из золотой глубины концертных роялей и оркестровых ям.

Каналы ТВ, точно охваченные счастливым безумием, пестрели гламурной попсой, набриолиненными педерастами и наштукатуренными лесбиянками, своей блестючестью напоминавшие навозных мух; силиконовыми грудями-губами, «поющими задницами-передницами, вставленными фарфоровоми зубами, «поющими трусами и лифчиками», конкурсами красоты с заправилами-сутенёрами во главе и в жюри; малиновыми пиджаками, золотыми цепями, швейцарскими часами, подносами с шампанским – словом крутая брынцаловщина, ярмарка тщеславия по Теккерею, триумф разврата и бандитизма, проституции и наркоты подстать Древнему Риму.

Золотое времечко для жиреющих, фанатеющих от награбленных народных богатств либерастов всех мастей и калибров, которое они гордо называли «Революция с лицом Ростроповича». А между тем, этот, по сути либерал-фашистский контрреволюционный переворот с «лицом Ростроповича» жёг боевые машины пехоты в туннеле под Новым Арбатом, валил памятники, арестовывал, опрокидывал навзничь, и со звериной жестокостью бил ногами умирающую страну.

После развала СССР и прихода Ельцина к власти, в Ростроповича, ярого антисоветчика, будто вселился бес. Неугомонный, жизнедеятельный старик с виолончелью, зачастил в опальную Москву.

Танкаев усмехнулся в душе, вспомнив постное, как просфора, лицо великого музыканта. Его можно было сразу узнать в толпе по крупным вставным зубам, неопрятно-седой лысоватой голове, как у грифа, по стариковско-младенческому взгляду, в котором плескалось то самое счастливое безумие, с каким дирижёр в августе проклятого 91-го года мелькал перед телекамерами с автоматом, неловко, напоказ, нацепив оружие на вислое плечо.

«Вот и теперь…прискакал из любимой Европы…Вся жизнь по расписанию: Рим, Лондон, Париж…его ждут короли и президенты, и… предатели нашей Родины. Видно, привёз посмертную маску на лицо осквернённой Москвы…благодетель».