Сталинград. Том первый. Прощайте, скалистые горы

Как сейчас помню: я шёл по пояс в воде, раздвигая грудью ледяной плотный холод, подбадривая солдат и взводных…А самого нет, нет, да и пробирал до мозга костей, хватал за горло страх: что истекают мои последние минуты жизни, и это – шайтаново движение в ледяной реке – есть последнее моё омовение. Жизнь с каждым мгновением подводит черту, а я в ней. Так и не успел ничего совершить большого, значимого, не успел до конца уразуметь её смысл и закон и теперь. В невежестве, в непонимании, по воле и замыслу невидимого Создателя, иду умирать.

Без милых и родных, за тысячу вёрст от своего Дагестана.

Нет, я не роптал. Горец должен бесстрастно и стойко принимать удары судьбы. Иначе он не горец. Я признавал непостижимую для меня правоту молчаливого, всемогущего Неба, рассыпавшего над рекой мерцающие миры и созвездия, разноцветными ожерельями и гирляндами, украсившего наш смертный путь. Иншалла.

«О, всевышний! – горячо молился я втайне от всех. – Ни о чём Тебя не прошу перед смертью…Я воин. И всегда хотел одного: быть достойным смерти.

Эта моя мечта воина…»

Я всегда хотел быть похожим на моих прославленных предков: бесстрашного храбреца Хочбара, принявшего, за судьбу своего народа, мученическую смерть на костре по воле жестокого Нуцал-хана, в Хунзахе; моего деда Гобзало, на моего отца Танка, на тех героев, что на веки прославили наш благословенный край, мой Дагестан.

Помню…уже на подходе, отчётливо видя вражеский берег, я черпнул ладонью воды. Омыл лицо. Сделал обжигающий глоток. Посмотрел в чёрную рябь, в которой осколком перламутра отражался месяц…Но увидел, старика в лохматой белой папахе с родным забытым лицом…Это был Танка – мой отец.

Он сидел, оперевшись на длинный узловатый посох, смотрел в далёкую светлевшую горную даль, и морщины его были бронзовыми от восходившего солнца. Ай-е! Внезапно он повернул голову и строго воззрился на меня.

Посмотрел и я в лицо отца, страшась узреть в нём тревогу, а того хуже печаль или горе.

Лик его казался каменным, непроницаемым с грубыми-жесткими линиями и бороздами морщин, нанесённых каменотёсом.

Только глаза, не успевшие окаменеть, сверкали из глубины тёмного, как кожа седла, лица. И вдруг явственно услышал его слова, – сказанные мне давным-давно:

– Помни. Из какого ты рода, сын! Помни, данную тобой клятву. И никогда не забывай об этом!

Сказал и истаял – исчез в текучей, мерцающей тьме.

Эти слова потрясли меня, будто гром. Точно очистительный огонь промчался по моим оледенелым жилам.