Сталинград. Том третий. Над нами мессеры кружили

– Построить бойцов! Произвести перекличку, – с порогу, охлаждая радостный пыл, строго распорядился Танкаев, заметно подёргивая правым углом рта (первый признак для подчинённых недалёкой вспышки гнева и раздражения).

– Есть «построить», «произвести перекличку! – сержант обескураженный суровостью командира, насилу удерживая рвение и дыхание, бросил к пилотке ладонь. – Взво-од! – на его смуглой шее вздулись и задрожали две перепутанные жилы. – В одну шеренгу ста-а-нови-и-ись! Смирна-а!

Стрелки вытянулись, замерли в ожидании «чистки перьев».

Их линялые, добела выгоревшие на калёном солнце гимнастёрки, пилотки и стоптанные сапоги, давно просили замены, устав от старых заплат и грубой солдатской штопки.

– Младший сержант Стукало! – озлев голосом, гаркнул Марат Нурмухамедов.

– Я-а! – прозвучало тягучим баском.

– Рядовой Медведев!

– Я! – винтовочным затвором лязгнул ответ.

– Ефрейтор Зорькин.

– Я! – не повышая голоса, сухо, будто в кулак, кашлянул лучший пулемётчик «Зоря».

– Рядовой Черёмушкин.

– Я! – Магомед Танкаевич заметил, порывисто повёрнутое к нему заострённое, голубоглазое лицо Черёмы, похожее на лисью, испуганную мордочку.

– Рядовой Сметанин!.

– Я-у! – обиженно и тихо, как телячье мычание, вырвалось из груди.

– Ты чо-о? Всё о мамкиных пирожках тоскуешь, мимоза? Может, тебе ещё сиську дать? Сметани-ин! – чётче и злее выкрикнул старший сержант.

– Я-у! – громчк, но так же обиженно, вторил Сметана.

– Ну, я тебе сосунок,.

. – скрипнув зубом, погрозил у бедра кулаком Марат. – Рядовой Федорчук!

…Всё видел, всё подмечал майор Танкаев. Ничего не упускал его зоркий орлиный взор. Но палки в колёса совать не стал. Знал по опыту, по окопной правде: «Солдаты обязаны знать – уважать своих старшин и сержантов. Они их опора, устав и поддержка. Иначе, какой прок от их лычек в бою? Прав был старый Танка, когда говорил нам, босоногим: «Худо дело, если у отары много чабанов»».

Но не только это сейчас когтило сердце майора.

Исправный старший сержант – одноверец Нурмухамедов, обращаясь к бойцам выкрикнул «взвод»…»Эх, кабы взвод…Всего-то жалкая горсть, чуть более отделения» – под тёмной бронзой скул катнулись желваки. Немец, в который раз, как волк овцу, порвал – изнахратил его роту, оставив – «ножки да рожки и шерсти клок»…

На душе Магомеда, будто приглохла погостная тишина. На суровом лице лежала печать командирских раздумий. Что тут скажешь.