Сталинград. Том пятый. Ударил фонтан огня

Скалил зубы, колотил себя по низу живота, делал непристойные телодвижения, стараясь навести на мысль недогадливого бойца.

– О бабьей кунке…– морща в снисходительной улыбке нос, помог молодому бойцу Нурмухамедов.

– Вот это в цель! Молодца, сержант! – ратно гоготнули танкисты. О ней, желанной…

– Чо ж, немец-то не стреляет? – знобливо озадачился Буренков. – Опять задумал что, паразитина! Эх, нам бы сюда батарею другую «катюш», – мечтательно протянул он. – От «катюш» у фрицев…от жути мозги откатываются, только шерсть рыжая летит!

– А, ты, айда – до связистов сбегай.

Запроси Генштаб, Григорич. Может, они потушат твои пожары сомнений. А то, гляди, бабу тебе в золотинке с почтарём отправят.

– Да, ну тя, честное слово, – Бурёнков безнадёжно махнул рукой в сторону земляка-уральца. – Опять поскакали жабы из твоего рта. Бабы, бабы…Жениться тебе пора, Марат Суфьяныч, коли женилка выросла.

– А я служу – не тужу. «Конь есть, сабля есть – враги будут», – говорит наш комбат.

 – Успеется, Григорич.

– Да, всё перепутала…сука война…– с досадой взвизгнул Бурёнков.

– Не боись, дядя. Война наука хорошая. Она и раздевает, и одевает, будьте любезны, – старший сержант с уважением кивнул на танкаевскую фуражку и передразнил Бурёнкова: «Гляжу, товарищ комбат, вражина ползёт. А мы туточки!» Умеешь, ты вовремя дров подкинуть, Бурёнков. Да ладно, ладно, не гоношись, – Марат высоко подбросил гильзу, сверкнувшую, как золотая блесна, ловко поймал, сунул в бездонный карман галифе.

 – Вот кончиться война, всё будет ясно. Всему есть конец, мм? Придёшь гулять на мою свадьбу земляк.

– Пригласишь, так что ж не прийти! В Меседе народ хлебом не корми, дай погулять. На свадьбе две гармошки порвут, к попу не ходи.

– Санько! – кликнул Куца Суфьяныч.

– Ау!

– Поделись табачком.

– Да шо ж ты, домоталси до мэни? Я говорил: ни ма…

– Во-от ты куркуль, хохол! Хитрый и жадный…Вечно у тебя для товарищей шиш в кармане.

Цыц, коль «нима», щас наболтаешь мне тут сорок бочек арестанцев…

– А у нас во дворе…– нежданно проклюнулся голос Черёмы. – Вдова молодая жила. Ну, старше, конечно, меня…лет на десять. Мужа у неё белофины убили.

– И чо? – усмехнулся танкист Петрухин. – Она дала тебе?

– Кто?

– Конь в пальто! Вдова твоя, ёлки-палки…

В траншее загоготали, как жеребцы.

– Она многим «давала», – смущённо ответил Черёма.