Двоевластие. Роман о временах царя Михаила Федоровича

Губный староста был, напротив, человеком мягкого, покладистого характера, ума острого, но безвольного, и только неподкупная честность выделяла его из среды служилых людей. Они чинно сидели за столом и вели беседу, запивая домашним малиновым медом, когда вошел Андреев.

– А, друже! – обрадовался ему Терехов. – Садись, гостем будешь!

Андреев перекрестился на образ, чинно поздоровался с каждым, опрашивая его о здоровье, и, наконец, сев и отхлебнув меду, сказал Терехову:

– А я к тебе с радостною вестью.

– Ну, ну! – сказал Терехов.

– Давал я на Москву отписку, что хорошо бы нас немецкому строю обучить, как то на Москве делают, и почитай год прошел без всякого ответа…

– Надо было в пушкарский приказ посул послать, – вставил воевода.

– Ин не надо. Я через князя Теряева посылал-то. Прямо в царевы руки. Ну а теперь, глядь, сегодня ко мне приехал немчин. Таково смешно по-нашему лопочет. Слышь, по приказу цареву его Ласлей ко мне прислал.

Теперь учить будет!

– Ереси еще наведет. Слышь, немчины эти постов не уважают, икон не чтят, – сказал губный староста.

– Тьфу! Еретики! – отплюнулся Терехов-Багреев, а потом сказал: – Так! И у меня тоже новость есть. Только нерадостная. Собственно к тому я вас, гости честные, просил, – поклонился он воеводе и старосте.

Те ответили ему поклоном тоже.

– Что же за новость, боярин? – спросил староста.

– А уж не знаю и сказать как, – начал Терехов.

 – Слышь, получил я сегодня грамотку от друга своего, князя Терентия Петровича Теряева-Распояхина. И пишет он в ней, печалится, что его сына скоморохи скрали.

Воевода вдруг поперхнулся медом и закашлялся, отчего его лицо налилось кровью.

– А в том и мне горе, и супруге моей, – печально продолжал Терехов, – потому, как ведомо вам, за его сына этого самого моя Олюшка просватана.

Воевода, видимо, оправился и смело заговорил:

– А тебе что с того печалиться, коли жених пропал? Для твоей дочушки-то найдутся.

Не в монастырь же ей.

Терехов тихо покачал головою.

– Неладно говоришь, боярин, прости на слове! Что она, порченая у меня, что ли? Последнее дело от слова отректись! А еще вот пишет князь, – заговорил он снова, – что сыск делает, так просит и меня пособить. Коли встренется скоморох, попытать его малость, не знает ли чего.