Своими ногами

Раз в неделю ходячих выводили гулять в аллею у больницы. Метров тридцать пешеходной зоны с лавочками. Кто-то рисовал классики и прыгал. Я часто побеждала. На костылях можно перескочить гораздо дальше, так что условия изначально неравные.

Раз в неделю приезжала мама. Привозила вкусненького, чистой одежды. Я обнимала, вдыхала родной запах и рассказывала, как у меня дела. Да, я хорошо себя веду, слушаюсь врачей, не плачу на перевязках, а когда меня уже можно будет забрать домой?

Плакать было нельзя.

Хотя очень хотелось.

Особенно в первые часы, после пробуждения от наркоза в темной-темной маленькой палате на две койки, похожей на кладовку. Сначала накатывала боль, потом облегчение, что все кончилось, а потом понимание, что все только началось.

На плач приходила медсестра и со всей заботливостью интересовалась: «чего орешь?». Причиняла еще одну маленькую боль обезболивающим уколом и уходила, плотно закрыв дверь.

Потом были первые перевязки.

Пропитанные кровью салфетки и бинты намертво присыхали к свежим швам, и медсестры отдирали их резким рывком. Размягчать было некогда, в коридоре еще много кто ждет перевязки. Просили заткнуться и не мешать работать.

Я затыкалась. Слушала звякание металлических инструментов об эмалированные судна, вдыхала запах спирта и йода, смотрела на белёные шкафчики со стопками бинтов за стеклянными дверцами, чувствовала прохладу прикосновений ватных тампонов к швам и начинала дышать на третьем слое свежего бинта.

Построгали знатно, хоть и небрежно. Смотрю сейчас на единственную младенческую фотку – стопы действительно стали меньше. Помню, как радовалась этому. Разглядывала измененную ножку и думала, что теперь почти не заметно. Выходила на улицу с надеждой, что эту незаметность учтут и другие. Увы, разница в паре сантиметров в объеме имела значение только для нас с мамой. Братья Зарубины из параллельного класса, равно как и другие здоровые мальчики и девочки, продолжали звать меня косолапой, беспальцей и жабой педальной, ни в коем разе не оценив подвиги, свершенные ради их одобрения.

На восстановление меня отправляли к бабушке, маминой маме. Она жила одна в частном секторе в «немецком поселке» города Карпинска на севере Свердловской области. Дед к тому времени уже умер, пролежав парализованным несколько лет. Дети (четверо) жили в других городах. Правила семьи в мамином детстве были жесткими.