Маковый венец

В присутствии бывшего каторжника ей было спокойнее.

Нильс держался поблизости, расслабленный и собранный одновременно, каждую секунду готовый нападать и защищаться.

Они расселись по мобилям и покатили по извилистой пыльной дороге вглубь острова. Песок взвился из-под колес и бросился им в лица. Девушка заслонилась от него рукавом.

– Везде одно и то же, – начал делиться впечатлениями Нильс. одновременно ковыряя в стальных зубах каким-то гвоздиком. – Дома эти из навоза и соломы, пахнет козами и бобовой похлебкой.

А, ну рыба еще, гады морские склизкие. Бабы с усами, все как одна.

– К чему ты это? – отозвалась Луиза.

– Да ты не видишь ничего за пылью, а я вот рассказываю.

– Спасибо, только мне все равно.

– Ну, а я о чем? Посмотреть-то не на что!

– Что, и тебя заела тоска по родине? – устало спросила она.

Нильс цокнул языком и пожал плечами. На ее вопрос неожиданно откликнулся один из генералов, Лидус, уроженец какого-то мелкого южного феода.

– Я вот вернулся бы домой, если бы там такой нищеты не было.

Нет ничего прибыльнее войны, а там даже воевать не с кем. И земля тощая, как мой первый кошелек. Подался я в банду. Врываемся мы, значит, в дом к фермеру, а у него дети с голоду помирают, животы распухшие, а глаза огромные, будто сейчас выпадут. Ты вот видела, как это бывает?

Луиза покачала головой, закусив губу.

– А я видел. И оттого бежать хочется, да подальше, в самую кровавую канитель… Только бы тот дом пустой, холодный забыть.

Лу не знала, что ответить.

Иногда ей казалось, что она уже видела самое ужасное. Но каждый раз жизнь с усмешкой подбрасывала ей карты все крупнее.

Машины подъехали к воротам усадьбы, которую венчал Кастильо Рохо – жемчужина и сердце всех бед Малого острова.

Дворцом его можно было назвать с большим снисхождением: всего два этажа из красного кирпича, крышу, устланную карминной черепицей, венчал купол обсерватории, треснувший, как яичная скорлупа. Подворье большое и запущенное – некогда ухоженные розовые кусты местами торчали почерневшими остовами, а где-то тянулись слабыми побегами у самой земли.

Колонны до балкона наверху увил плющ, а сверху к нему тянулись плети бегоний; дикий виноград душил садовые скульптуры. Застекленный эркер под балконом украшала лепная фигура сирены – тоже красной, оттенка сепии – она разводила округлыми руками над аркой, страдальчески закатив глаза, будто оправдываясь за все ужасное, что происходило или могло произойти под крышей этого дома.