Детская книга

Всю жизнь Филипа не покидала жажда уединения – он бы даже не смог назвать это чувство, но оно никогда не ослабевало. Он понятия не имел, бывает ли такое у других людей. Похоже, что нет. В музейной гробнице, в темноте и прахе, это желание на краткий миг осуществилось. Филип был на взводе – опасный, готовый в любую минуту взорваться.

– Откуда ты, парень? – спросил Проспер Кейн. – Ну-ка, выкладывай все как есть. Почему ты здесь и как попал туда, где заперто?

– Я из Берслема. Там работал на гончарной фабрике. – Длинная пауза.

 – Я сбежал оттуда, вот чего, убежал.

Лицо его было непроницаемо.

– Твои родители работают там, на фабрике?

– Папка помер. Он капсели делал. Мамка расписчица в мастерской. Мы все там работали, кто кем. Я загружал печи для обжига.

– Ты был несчастен, – сказала Олив.

Филип обдумал свои ощущения. Он сказал:

– Угу.

– С тобой плохо обращались.

– Им по-другому нельзя было. Дело не в том. Я хотел… Я хотел чего-нибудь делать…

– Ты хотел что-то изменить в своей жизни, чего-то добиться, – подсказала Олив.

 – Это естественно.

Может, это и было естественно, но Филип совсем не то имел в виду.

– Я хотел чего-нибудь сделать…

Его внутреннему взору предстала бесформенная масса разжижающейся глины. Он огляделся, как затравленный медведь, и увидел пылающую люстром чашу де Моргана на каминной полке. Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь про эту глазурь, но передумал.

– Может, ты нам покажешь свои рисунки? – спросил Том. Он обратился к матери: – Он показывал свои рисунки студенткам из Школы искусств, и они им понравились, они давали ему хлеб…

Филип развязал сумку и вытащил альбом с рисунками.

Там был Глостерский канделябр с извивающимися драконами и горделивыми круглоглазыми человечками. Наброски за набросками – извивающиеся, кусающие, разящие существа в тончайших деталях.

Том сказал:

– Вот этот человечек мне понравился, старичок с редкими волосами и печальным взглядом.

Проспер Кейн переворачивал страницы. Каменные ангелы, корейские золотые украшения для короны, блюдо Палисси во всей своей грубости – один из двух неоспоримо подлинных экземпляров.

– А это что? – спросил он, листая дальше.

– Это я уже сам придумал.

– Для чего?

– Ну, я думал, соляная глазурь. А мож, обливная керамика, вот на этой странице. Я рисовал металл, чтоб его почувствовать. Я металла совсем не знаю. Я знаю глину. Кое-что знаю про нее.

– У тебя хороший глаз, – сказал Проспер Кейн. – Очень хороший глаз.