Во власти небытия

Правда, в глубине отец Кирилл не испытывал сильной уверенности и не питал радужного благодушия в таком, как казалось, на первый взгляд, простом деле. Причины были неясны, мотивы тоже. Надёжная толща лет помогала, но и в её строение могут быть бреши. Тем более отец Кирилл совсем недавно и, по всей видимости, на свою беду, прочитал статью в местной газете, автором которой был некий авантюрист, искатель сенсаций, журналист по фамилии Иванов.

Это разоблачение касалось одного гражданина, исправно служившего фашистам вовремя не так давно минувшей войны, а затем благополучно осевшем в этом районе.

Преступник приехал по подложным документам, имея красивую легенду о поисках однополчанина, который спас ему жизнь в самом начале войны. Семья ложного фронтовика погибла при бомбежках одного из городов приграничной полосы. Дальше было о том, что сколько веревочке не виться, а конец найдется. О женщине, которая попала сюда в эвакуацию и осталась на новом месте по причине реальной потери родных вовремя фашисткой оккупации. Ещё суд, который проходил на Белорусской земле, и как полагается суровый приговор по совокупности содеянного. Конечно, кое-что приводилось и из этого содеянного и очень всё это походило на тяжелые воспоминания отца Кирилла, только, славу богу, война была другая….

Настроение же было испорчено. Да и этот противный малец, ещё неунывающий бесовским желанием вывести кого-нибудь на чистую воду Пасечников, которому, видимо, не дают покоя лавры журналиста Иванов и так же очень хочется стать народным мстителем.

Эхо последней, не так давно ушедшей войны, так же продолжало мучить отца Кирилла. Оно превратилось через какое-то время в скулеж, заунывно и периодически превращающийся в истошный вой, от которого начинало тошнить. Если собственный вой он воспринимал с чувством тяжелой тоски, которая мучила своей обманчивой изнанкой от того, что теперь уже точно всё и ничто больше не сможет помочь. Никогда не появится такая огромная, реальная надежда на просветление дня грядущего, а за ним полное очищение его мира, его воздуха.

Слушать же кого-то со стороны он не мог. Шёпот и злобное шипение. Слова старика Константина Евгеньевича, его жены Серафимы Сергеевны, тщедушного интеллигента Кобзева не ложились внутрь, не вызывали сочувствия. Совсем не важно, что это были немногие из так называемых своих. Они и издавали бесполезный вой, болезненный и муторный.