Огненная земля

Завтра командир батальона решит.

Цыбин направился к казарме. Моряки «тридцатки» сошли с машины и стояли кучкой, Манжула что-то им объяснял.

От казарм со двора, в одиночку и группами, к «тридцатке» стали собираться моряки. Сюда же перекочевал баянист. Закурили. Замелькали красные точки зажженных папирос.

– Ребята! – крикнул еще издали кто-то. – Новый комбат прибыл?

– Т-с-с… – зашикали на него.

– Кондратенко! – позвал его Манжула.

– А, это ты, друг непромокаемый! Дай пять. Пить, Манжула, привез?

– Хватит! – остановил его Манжула.

 – Комбат здесь…

– На грузовике?

– Т-с-с…

Букреев перепоясался, отряхнул и расправил на голове фуражку, подождал, пока Батраков расскажет Горбаню, куда снести чемодан и где ожидать их возвращения.

– Ну, поедемте, товарищ капитан, – сказал Батраков, окончив разговор с Горбанем.

– Итак, как Чацкий, «с корабля на бал»? – пошутил Букреев. – Может быть, погладимся, почистимся? Все же с дороги.

– Не успеем. Мы должны быть ровно в двадцать один час.

В нашем распоряжении всего тридцать пять минут. А Мещеряков любит аккуратность.

В кузов прыгнул Манжула.

– Манжула тоже с нами? – спросил Букреев.

– Привыкайте, – ответил Батраков. – В морской пехоте вестовые чистое наказание. Глаз с тебя не спускают. Недаром Мещеряков называет их «телохранителями».

«Додж», раскачиваясь своим корпусом, катил теперь гораздо быстрее. Они ехали к городу по прямой дороге над обрывами. Кое-где встречались воронки и мохнатые черные кусты.

Букреев молчал, стараясь собраться с мыслями и подготовить себя к волновавшей его встрече с Мещеряковым.

Глава пятая

Контр-адмирал Мещеряков сравнительно недавно служил на Черном море. Почти все его подчиненные отзывались о нем одобрительно. В отношениях с подчиненными он умело сочетал разумную и твердую требовательность с человеческим отношением. Это, как известно, характеризует умных и дальновидных начальников. Никто не мог указать случаев, когда бы контр-адмирал не требовал безусловного выполнения приказания, но никто не мог пожаловаться, что приказание и тон, каким оно отдавалось, ущемляли личное достоинство человека.

Мещерякову было немногим больше сорока лет. Физические недуги не беспокоили его, поэтому он находился почти всегда в ровном расположении духа. Принимаемые им решения не зависели от состояния его нервов. Он был довольно образованным человеком и воспитанным офицером.