Память воды. Апокриф гибридной эпохи. Книга вторая

На вершине переплетение мелких веточек

с шаловливо растопыренными длинными пальцами хвоинок-сеголеток – девочка, совсем еще подросток, угловатая, большеглазая, встающая на цыпочки и вытягивающая худую шейку, чтобы заглянуть, хотя бы на мгновение заглянуть в свое будущее.

Наконец, у самых кончиков веточек, там,

где хвоинки собраны в старательный пучок,

таятся глазки почек, словно новорожденные,

заботливо спеленутые и вознесенные к самому солнцу.

Взгляд снова охватывает всю сосну целиком,

и соразмерность ее частей диктует необходимость

вообразить под землей корневую часть,

как зеркальное отражение кроны,

и тогда сосна перестает быть просто деревом,

а представляется неким надсознательно созданным странным существом о двух головах

со своим, непостижимым одноголовым двуногим,

смыслом жизни, – о двух головах,

каждая со своим сознанием, соединенных прямой перемычкой ствола.

А впрочем, почему прямой, – природа не терпит прямоты;

ствол этот обладает кажущейся прямотой,

складывающейся из бесчисленных неправильностей, изгибов, трещин, неровностей, выемок и свищей.

И, в свою очередь, крона, напоминающая голову младенца в кудряшках, складывается из бесчисленных закруглений и водоворотов формообразующей плоти, повторяющих ее очертания,

те же кудряшки, но иначе, на ином уровне, тоньше, инозначно, – и так вплоть до немыслимо малых размеров, до той грани, что разделяет плоть

от пугающей и восхитительной пустоты, —

восхитительной, потому что пустота опровергает себя,

извергая ежемгновенно из себя плоть, —

ничто, рождающее нечто, или не-сущее, рождающее сущее, – так что граница между сущим и не-сущим зыбка и неуловима, колеблется и изгибается,

здесь и сейчас повторяя те же очертания,

те же кудряшки, но на своем, инобытийном, уровне.

Тогда иначе воспринимается все дерево;

взгляд охватывает его целиком,

но не само по себе, а со всем окружением:

от молчаливой свиты у подножия

до гудения невидимого отсюда шмеля,

от стайки незабудок под ногами

до пляски пылинок в столбе солнечного луча,

напоенного терпким запахом разогретой смолистой хвои.

Тогда становится ясно, что здесь и сейчас нет ничего лишнего, нет малого и большого, незначительного и важного.