Последняя патриотическая

Мы как-то сразу дистанцировались от «Беркута» и сделались другой кастой, которой мог касаться лишь лично Сочи, но которой не касался отряд. Так было легче – жить с отрядом, но наблюдать его со стороны. День полностью проходил в курилке и на кровати, а ночь собирала нас на какую-нибудь задачу. Оригинальную, как вся их республика.

Но с каждым днем в «Беркуте» от нас как будто уходили силы. Я видел, как менялись друзья, как понемногу пропадала их радость, сменяясь унынием, как из уверенных и сильных они делались молчаливыми и осторожными.

Мы ехали сюда помогать, оставили в России все, что насобирали за жизнь – семьи, работу, дома, – а получилось, что всё это зря. За тридевять земель вместо судьбы воинов нам было уготовано место прислуги, а вместо линии фронта – казарма под крышей, где не было и стреляных воробьев.

«Завтра пойдем в атаку, добивать укропский котел, – собирал нас по вечерам Сочи для поднятия боевого духа. – Укропы голодные, холодные, им некуда деться: или подыхать, или уходить с прорывом. У них с собой „грады“, техника, минометы.

Вам бить одиночными – это экономит патроны и ясно, что свои: они всегда лупят очередями до последнего. Кому страшно, скажите сейчас, останетесь здесь. Это бывает. У меня у самого перед боем бывало. Это потом втянешься в бой, и вроде уже ничего. В бою побежите – сам расстреляю на месте!»

Мы получали гранаты, патроны и расходились готовиться. А командир проваливался в пьяный угар и через час был уже не в дугу. А день атаки сменялся днем похмелья и новым запоем.

– Я больше не могу так. Я не сюда ехал, – подходили мы поочередно к Орде.

– Я знаю. Всё знаю, – не знал он, что говорить, кроме правды. – Нас всех обманул Находка. У него не хватало людей в свой отряд. Он просто купил нас за одно обещание фронта. Мы ведь не знали, что станем товаром.

И кто-то уже ходил на вокзал, узнавать про билеты обратно домой.

Мы все опоздали сюда. Мы по разным причинам не приехали в срок, а теперь уже поздно махать кулаком. Мы опоздали сюда, и этого не исправить.

Сидят во дворе за столом курилки, щурясь на солнце, полувековые люди.

Орда – соленая на голове седина, зачерневшие от табака зубы, высокий и статный, со смуглым татарским лицом. «Да русский я, – улыбается он. – Лицом лишь не вышел. Меня всю жизнь так припутывают… Хорошо я пожил. И военным был, и опером в милиции работал, до капитана дошел, на пенсию вышел. Сыновей воспитал… Отца схоронил. Мать дома осталась за детьми приглядывать. Я уж давно разведен.