Последняя патриотическая

А мы сидим в окопах, гадая, когда будет наша. Свою пулю ты не услышишь, а свою мину услышать можно.

Прошла артдуэль, а мы еще ждем по окопам.

– Сколь время? – слышно кого-то.

– Полтретьего.

– Ничего не будет, – точно говорю я. – Чеченцы так же: до двух стреляют, после отбой. Тоже люди, спать хотят. Или рано утром приходят.

Кончилась ночь.

Я сижу у воды на деревянных настилах пристани, наконец понимая, куда я попал и о чем говорил мне Шайтан. Вот эта пропасть… Вот это болото… Вот эта «Пристань отчаяния», за которою лает Цербер, от которой отчаливает Харон…

Качаются на воде черные мокрые доски, о которые ударяет с разбегу волна, мутно-белая, как лица утопленников.

Ползут по берегам ставка холодные речные испарения – непроходимые туманы Стикса. И ледяной ветер гоняет у причала бледные зыбкие тени не заплативших за переправу. А над причалом, расплывшись в тумане, плывет в высоте деревянная изба Синего – пропахший дымом костров, проеденный мышами дворец, обглоданный по краям железными челюстями мин. И осыпаются за дворцом грязные окопы, и ветшают за ними разбитые стены руин – сокрушили камень железные болванки снарядов. И лишь только он, деревянный терем, единственный уцелевший, медленно гниет у воды.

Стояла избушка у берега моря, и жили в ней Рогатый, Щука, Хомяк, Гоша и Кеша, Кум и Куб… И был у них командир Синий… И все имена как специально для этих мест.

Но, вытащенная на камни, брошена у пристани лодка Харона. Нет перевозчика мертвых, ушел сдавать получку за прошлый век.

Я ночью чуть не вышиб глаза: торчат по кругу избы саженцы яблонь. И вот рано утром спиливаю ножовкой весь сад – пять или шесть деревьев. Рядом во дворе у стола возится Синий, достает из снарядных ящиков свиной антрекот – будущий завтрак. По одному – сходить в туалет и умыться – тянутся в двери бойцы. Малость потопчутся – и обратно. Я тоже спускался на пристань, заледенел от воды и от ветра за пару минут. Часовой утренней смены, ответственный за завтрак, раскладывает костер. У огня, швыряя на сковороду ломти свинины, распоряжается Синий.

Он сидит в дыму, как ворон на пепелище.

– Нас нынче на праздник позвали: Япона-мать тридцать девять лет прожил. Скоро пойдем.

Праздник на заставе у Стоматолога, в трехэтажном особняке на берегу озера, богатом, словно вчера из него бежал Крез. Во всех комнатах цветные ковры, дорогие одеяла, красивая мебель, окна из пластика, уложенная кафелем кухня, резные шкафы, книги в золоченых обрезах… Всё, чего ты никогда не имел.