Бог не без милости, казак не без счастья

В назидание прочим смутьянам и заводилам. Как говорят, кому мука, а другим наука.

Палачей-вешателей в казачьем вольном войске не было. Никто не хотел, да и не должен был брать на себя такой грех. Приговор приводил в исполнение сам осужденный: его подвозили под виселицу – «шибэныцю» – на неоседланном коне, «охлюпью», он сам надевал на себя петлю. Сопровождавшие стегали лошадь плетьми – она, само собой, рвала вперед, и приговоренный заканчивал свое бренное земное бытие под перекладиной… Но было два нерушимых правила: если веревка не выдерживала и под тяжестью сердешного смертника обрывалась или развязывалась, а он при этом оставался жив, – еще раз его вешать не полагалось… И второе – если по пути к той «шибэныце» к процессии выходила дивчина и объявляла о своем желании выйти замуж за висельника («шибэныка»), то он смертной казни не подвергался…

И вот, когда нашего Касьяна сопровождали на казнь, на дороге возникла женская фигура в белом саване.

То была как раз дивчина, пожелавшая взять приговоренного себе в мужья. И что же наш баламут Касьян? Он подъехал на коне к той дивчине, приподнял у нее на голове белый саван, поглядел на ее лицо, и, сплюнув, изрек, что лучше принять безвинную смерть и предстать перед судом Божьим, чем всю остальную жизнь провести с такою страхолюдною бабой… Есаул махнул рукой и скорбная процессия двинулась дальше.

– Ну и дурный же ты, Касьян, як сало бэз хлиба, – сказал ему один из конвоиров. – Жинка нэ стинка! Можно и отодвинуть…

Касьян вздохнул и опустил голову. Казак, он задним умом крепок.

А дальше все повторилось. Бог, как говорится, не без милости, а казак – не без счастья. На выезде из села, откуда-то из-за огородов белая женская фигура снова появилась на дороге. Настырная, видать, была та молодуха, хоть лицом-обличьем не взяла.

– Ну что ж, – сказал Касьян, – кому не судьба быть шибэныком, тому, видать, другое предписано наказание…

Однако брак непутевого Касьяна со «страхолюдной» дивчиной стал для него не Божьим наказанием, а подлинным спасеньем – он перестал бражничать, искать на свою голову приключений, судя по всему, увлекся домашним хозяйством.

Был он, по преданиям, мастеровитым, умел все делать сам. А у нас как: тот господин, кто умеет все делать один. А если труд – в радость, то и жизнь – счастье. Жинка же его на зависть всей округе оказалась страсть плодовитой: она, что ни год-полтора одаривала Касьяна, как говорят, если не двойней, то хотя бы одним, – чаще хлопчиком. Ну, может изредка – дивчинкой.