Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века

Писателю Джонатану Сафрану Фоеру Зонтаг заявила: «У меня нет никакой еврейской истории, и я никогда не отмечала Песах»[133 - Sontag to Jonathan Safran Foer, May 27, 2003, Sontag Papers.], хотя в ее семье, по воспоминаниям сестры, отмечали не только этот, но и другие еврейские праздники. Бабушка Зонтаг ела только в кошерных ресторанах, Милдред вела занятия еврейской школы прямо на ступеньках их дома, а Сьюзен сдавала кровь на нужды граждан Израиля[134 - Интервью автора с Джудит Коэн. Зонтаг. «Заново рожденная», сентябрь 1957.

].

Не будем утверждать, что Зонтаг выросла в семье ортодоксов. Милдред разрешала ставить дома рождественскую елку и не запрещала дочерям ходить с Роуз в церковь. Зонтаг выросла в совершенно обычной среднеобеспеченной еврейской семье, и совершенно непонятно, почему она это отрицала.

Зонтаг родилась за две недели до того, как Гитлер пришел к власти, следовательно, одной из составляющих ее совершенно нормального еврейского воспитания стало чувство страха. Вне зависимости от того, насколько сильно она ощущала свои еврейские корни, она знала, что людям ее национальности грозит опасность.

Зонтаг понимала, что даже если она сама считала себя «номинально» еврейкой, для нацистов этого было вполне достаточно.

Во время войны Зонтаг часто снился сон, в котором нацисты убегают из тюрьмы и пробираются к дому на окраине города, в котором жила ее семья, чтобы убить их[135 - “Literature Is Freedom”, in Sontag, At the Same Time, 207.].

Однако опасность подстерегала ее не только во сне.

Однажды, когда она возвращалась домой из школы в Форест-Хиллз, кто-то обозвал ее грязной еврейкой и ударил камнем по голове, да так, что пришлось накладывать швы. Травма не прошла бесследно. «Я думаю, нет, знаю, – говорила Джуди по поводу этого нападения, – что Сьюзен ненавидела ярлыки»[136 - Интервью автора с Джудит Коэн.]. Зонтаг боялась ярлыков и старалась их избегать, в особенности наиболее опасных, то есть тех, которые имели отношение к национальности, полу и сексуальной ориентации.

Зонтаг боялась, что на нее могут навесить ярлыки, однако это не означало, что страдания еврейского народа были для нее «проблемой, но не личного характера». На протяжении всей жизни, сталкиваясь с личными трудностями, она пыталась подобраться к их разрешению с позиции разума. Абстрактные вопросы приобретали глубокий эмоциональный подтекст, что позволяло придать отвлеченным умозаключениям и конструкциям неожиданно свежий заряд актуальности.