СИЗО

Повернитесь ко мне!

Я по-военному развернулся.

– Вы что, депутат? – спросил офицер, не веря своим глазам. Его смутил мой депутатский значок на лацкане дорогого костюма.

– Да, депутат! – коротко и злобно ответил я.

– Нет, тут какая-то неувязочка! Сержант! – крикнул он, подзывая подчиненного.

– Лицом к стене! – опять потребовал он, оставляя меня подошедшему сержанту.

Пошли долгие телефонные переговоры с начальством. Только и слышны были слова: «Я не буду потом отвечать! Не имею права!».

Вернувшись, он скомандовал:

– Налево! Шагом марш!

В небольшой комнате, куда меня завели, приказали раздеться догола.

Ох, как я тут с омерзением смотрел на все происходящее. Особенно я брезговал засаленным, холодным полом, обложенным дешевым советским кафелем.

Когда я разделся, офицер приказал:

– Присядьте! Раздвиньте ягодицы!

Он внимательно глянул на мой анус и сказал:

– Одевайтесь! То, что нужно сдать, передайте вон в то окошко.

Пока я одевался, из окна подали опись конфискованного имущества.

Мне не хотелось сдавать депутатский значок. Это был маленький символ моей свободы, неприкосновенности, последняя надежда на освобождение, но офицер был непреклонен: сдать – и все тут!

Закончилась процедура осмотра и приема нового задержанного, и меня повели по длинному коридору. Слева и справа мелькали двери камер, о которых я имел представление лишь по фильмам и книгам.

Подошли к одной из них. Тут же прозвучал приказ конвоира:

– Лицом к стене! Ноги шире!

С лязгом и грохотом открылись замки, и я вошел в камеру – в доселе неведомый для меня мир.

Тяжелая дверь снова с тем же грохотом закрылась, шаги офицера гулко удалились.

Войдя в камеру, я на секунду задержался у двери: кровь ударила в виски мелкой дробью, потом оглушительным и редким прибоем.

«Чем дышать?» – сразу же я задался вопросом, вдыхая, зловонный воздух, пропитанный никотином, запахом неочищенной параши, едкого пота, несвежей еды.

В камере кроме двух железных кроватей ничего не было. Углубление параши кто-то заткнул синтетической бутылкой из-под кока-колы.

Рядом с парашей лежал целлофановый мешок, набитый то ли песком, то ли еще чем-то сыпучим. Как позже я догадался, это была обыкновенная затычка, чтобы смердящая вонь, не распространялась из параши. Решив помочиться, снял грязную бутылку, оттуда ударил в мои ноздри ужасный запах мочи и кала.

Небольшое окошко, зарешеченное под самым потолком, было моим единственным призрачным напоминанием о свободе.